Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

hoof

документализм и жанровость как две стороны одного бутерброда и средство против ОКР

Иан МакъЮэн обладает как писатель, на мой взгляд, яркой склонностью жёстко, навязчиво контролировать всё, происходящее в его книгах, то есть исключать любые случайности, которые не понадобятся впоследствии для продвижения истории или для ретроактивного переосмысления событий и действий героев. Этой чертой он очень напоминает мне Меира Шалева, который сам в интервью признавался в таком отношении к своим творениям.

В романе Шалева "Голубь и мальчик" (пер. Нудельман и Фурман) в девятой главе герой едет на автобусе почему-то (не помню) без билета, и подходит контролёр и угрожает отобрать у него критически важных для сюжета голубок в корзине. Но тут

Collapse )

(Не могу упустить шанс пнуть труп коровы: скворцы клюют её небесный глаз – это переводчики, сменившись (иначе почему голландка стала из просто "худой" "костлявой", при том же ивритском эпитете, а мальчик – молодым парнем?), перепутали в глаголе букву и не справились с идиомой "небесное око"; на самом деле скворцы покрыли точками небеса, "dotting the eye of heaven" у Фалленберга, rightly. И это в последнем предложении, не считая эпилога!).

И это в последнем предложении! Как будто автор хочет сказать: помните? а я не забыл! А на самом деле, верно, ходил, дописав сначала концовку, в девятую главу, чтоб посадить туда утку, которая сделает акварельку для диафрагмы. Но так или иначе, костлявой не дали уехать без билета.

У МакъЮэна, в пятнадцатой главе книги Sweet Tooth, герои шляются:

Collapse )

И здесь, и там писатель нашёл вескую (на его взгляд) причину использовать случайного персонажа, и неважно, какими нитками она пришита, важно, что никто не выйдет из текста: случайных припашут, а главных прикончат эпилогом.

С моей (неоригинальной в данном случае) точки зрения, в произведении должны быть Collapse )

Иногда авторы заключают нарратив выводом о возможном, зловещем или жалком, присутствии некоторых персонажей в окружении читателя ("и поныне бродит она, подвывая... и вот, может, это он, сжимая в грубом кулаке рукоять, заглядывает теперь к тебе в окно..."), припечатывают игривым рефреном про мёд-пиво либо оставляют т. н. открытый конец для т. н. ангажирования читателя, который должен быть, вероятно, польщён иллюзией взаимодействия с развязкой.

Похожий эффект имеют движения в сторону документализма – от примитивной метки "Быль" в подзаголовке до обрамления вымышленных рукописей смертников, историй заезжих циркачей и душистых дневников моей бабушки.

И МакъЮэн и Шалев последовательно используют исторический документализм, в общем, высшую и сложнейшую форму Collapse )

Но МакъЮэн хитрее. Исторического документализма не достаточно. Он не оправдывает жёсткого контроля, не принуждает к нему. В "Судьбе семьи Ругон" ("Карьера Ругонов" в русском переводе), например, легко почувствовать, как Золя бросает своих героев на произвол исторического момента и зорко следит за их судьбами, как бы (!) не вмешиваясь. Вмешательство порождает сладкие виньетки, как у Шалева. Поэтому у МакъЮэна документализм сбалансирован жанровостью. Жанровая литература закрыта от нерегламентированных случайностей, как математическая задача или игра. (Это моё определение жанровости на данный момент, но вот каковы импликации:) В математической задаче, сформулированной в понятиях быта, ненужные детали строго распознаются и упраздняются. Никого не интересует, несут ли пионеры пианино, чучело шакала или ящик Пандоры, если их ноша только под определённым углом проходит через лестничную клетку, никого не покалечив. На рубашке может быть нарисовано всё, что угодно, но только на всех картах оно одинаковое и непохожее на лицо. В шашках случайностей нет, а в преферансе – только, когда тасуют, то есть в строго контролируемых условиях.

То есть, одна из основных, порождающих черт жанровой литературы состоит, я считаю, Collapse )

И у МакъЮэна это действительно так: в бутерброде* из исторического фона и жанровой архитектуры лежит объёмный вопрос о поддержке начинающих (и продолжающих) писателей правительственными организациями разной степени секретности и тенденциозности, и о путях развития самих этих организаций, и об учреждениях, в контексте которых эти организации действуют.

Collapse )
hoof

profuse strains of unpremeditated art

В нежном возрасте я любил неуклюжий последний аккорд английского цикла Иосифа Бродского, про "каменные деревни", и до сих пор помню его наизусть.
Теперь я слышу, что это произведение заканчивается яркой отсылкой к Перси Биш(у?) Шелли.


...
The blue deep thou wingest,
And singing still dost soar, and soaring ever singest.

...
In the broad day-light
Thou art unseen, but yet I hear thy shrill delight,

...
In the white dawn clear
Until we hardly see, we feel that it is there.

All the earth and air
With thy voice is loud...


В стихах Бродского – всё Бродский. Он явно сам едет на поезде, и явно сам себя провожает ("человек в костюме, побитом молью"), и сам – провожаемый поезд с какой-то дочкой, и, конечно, птица, которая громко поёт и никому не видна.

В одной статье про "Бродского в Англии" в "Новом Мире" (на интернет-сайте лежит проклятие, которое не даёт копировать текст) написано вот так: "образ самого поэта заменён метафорой певчей птицы" (А. Приймак, 2019), но Шелли, который так много трудился, чтоб заменить образ метафорой, не упоминается.

Шелли упоминается в работах Григория Кружкова, установившего влияние на Бродского через переводы Пастернака (напр. "Ветер с Океана. Йейтс и Россия", ЛитРес 2019, с. 273) на примере стихотворения "Строфы", очень близкого по времени сочинения к "каменным деревням". Но в "строфах" всё больше про лампы и граммофоны (хотя и там, и в англ. цикле фигурирует зловещее "молчание (для) попугая", тоже птица). Переводы "Жаворонка", которые сделал Бальмонт, и которые Бродский, говорят, хвалил, слишком далеки по дикции от Бродского.

Так что здесь, в соответствии с заявленной темой цикла, диалог прямой и не опосредован переводом. Даже фирменное хиастическое сравнение "тем... чем..., чем... тем" (brodskiesque? brodskovian?) перекликается с хиазмом Шелли "singing ... soar, ... soaring ... singest", и его суть (!) – небо синеет, а пение усиливается – связана с астрономической динамикой "жаворонка", которая, как известно, запутала даже Элиота в 26-м году: Шелли слушает жаворонка на закате, потом всю ночь и, наконец, на восходе солнца, когда бледнеет лиловая тьма, и мутнеет серебряный лунный шар. Затем у обоих поэтов безвидному жаворонку (у Бродского он уже даже не жаворонок!) позволено петь далее до посинения.

Поскольку Иосиф Бродский довольно популярный поэт, его творчество несложно найти в интернете и дать Collapse )
hoof

Так сказать, зарасушсра. О, Тот-чьи-верблюды-стары!

Тема: Демонстрация внешнего мира в форме рубайата; перемена погоды и как мириться с календарём; фанетека, синтагмика и седмантика; э-ппл, лептопф и два.

Свобода взрослого человека (мнимая ребёнком) относительно свободы ребёнка (мнимой взрослым человеком) заключается, во-первых, в ловком выбрасывании бумажек из кармана в урну на ходу, и, во-вторых, в способности не замечать фонетически комичного в тяжеловесной семантике происходящего.

Хохочущие дети на похоронах (Ханно Будденброок) являются некорректным примером последнего; Я, скорее, имею в виду преподавателя по алгебре, не осознающего, насколько смешно написанное им слово "изоморфизм" с пропущенной, например, буквой "ф". Он сосредоточен на серьёзном и достоин зависти. Если, например, в аудиторию влетела птичка, то её нужно бережно прогнать и продолжать изоморфизм. (Птичка будет в таком случае, конечно, тоже очень сосредоточена и достойна зависти, но завидующий одновременно птичке и изоморфирующему профессору зависти недостоин).

[Склонен заметить, что семантическими и словообразовательными производными от слова "фонетика" я обязан Шпрайхлеру Гершу.]

Недостойны зависти также те, кто морщит лоб и пыхтит в ответ на вопрос, относящийся прямо к его профессии, но очень косвенно к его специализации; так дифференциальный геометр решает задачу про шершавые многообразия. (Я, разумеется, не сужу и не сужумбуду, я тоже люблю хорошие фильмы и жёлтый сыр).

Ощущение стыда одинокой бессмысленной буквы в тексте (буква в тесте), бородки ключа в пироге с курицей (если кто-то прочитал пирога с ударением на "о" и обратил внимание на отсутствие кавычек, то он знает, о чём я говорю, но не так глубоко, как я) - почти так же интенсивно, как при чтении рассказов Чехова (но качественно отлично) и утешение, содержащееся во фразе "все выросли большие, а я остался ребёнком" невелико, по крайней мере, неад-э-кватно; помогает только ловкое выбрасывание бумажек из кармана в урну на ходу.

Я когда-то уже писал об этом, но не настолько удачно; даже несколько неудачно.

Collapse )
hoof

Главное, товарищи, это понять пустоту

(Синтактическая функция пустоты)

Почти все в рамках попытки анализа/синтеза категорий "быть" и "стать" (стало-было-не было), то есть имени и глагола.

Первое. Породы глагола ("биньяним", stems, patterns) в семитских языках (на примере иврита) - грамматическая категория глагола, параллельная (ли, возможно ли упараллелить) грамматической категории падежа, применимой к имени.
Имя склоняется, меняя падеж, в зависимости от функции в предложении. Порода глагола (кое-где секущаяся с индо-европейским поятием залога) имеет прямое отношение к синтаксису, определяет или требует присутствие/отсутствие имен и (транслингвально) их падеж (то есть функцию в предложении).
С другой стороны, малознакомая система семитских флексий имени как-то обходит породы глагола стороной, стараясь не иметь к ним отношения. Насколько это возможно.
Анализировать бездонное или бессмысленное понятие транслингвальности; возможно ли абстрагированное множество грамматических категорий и его комбинаторная обработка.
Анализировать пересечение теории валентности глаголов со следствиями рассмотрения синтактического позиционирования как функции породы основного глагола.
(Сюда же: пример параллели более низкого (технического) уровня: прилагательное (к имени) - наречие (к глаголу); возможность "местоглаголия"?)

Второе. Синтактика (синтактичность?) рифм. Анализ существующих стихотворений с целью выявления синтактических структур в системе зарифмовки - то есть какие члены предложения с какими рифмуются, существует ли и существен ли эффект в случае выявления комбинаторных/вероятностных синтактических структур на основе рифмы.
Бродский (лекция/эссе о стихотворении Одена) писал, что рифмование различных частей речи отличается по степени табуированности - существительные можно, глаголы плохо, прилагательные хуже, на наречия - табу. Если приподнять рассуждение до уровня синтаксиса (то есть не только суть рифмовки несходных частей речи, но и рамки предложения) возникает комбинаторика, цель которой может быть определена как указано выше.
Независимо от анализа, стремление создать определенный эффект. Грубые старания - лишить смысла (возможно, даже на уровне отдельных слов) и создавать структуры.
Сюда же: другие аспекты стихотворного языка в свете поставленного вопроса.

Третье. На семантическом уровне - перенесение свойств определенной части речи на другую. Сравнение, проводимое между глаголом и именем (не путать, например, с отглагольным сущетвительным).
Примерно: Небо, как бежать. Или даже: небо как бежать. Жизнь, как забрызгалось. Кажущиеся неподходящими в данных случаях грамматические категории глагола создают странную гибкость. Жизнь, как забрызгались. Жизнь, как забрызгиваются. Жизнь, как забрызгаешься.

Четвертое. (жырныл (странная гибкость)) Съедобные предметы на работе образовывают в полости рта нежную мякоть, то есть сладкие вязкие слюни различной консистенции и вкусовых оттенков. Это в высшей степени неприятно.

Пятое. Понять пустоту.

Опять жырныл. Два варианта: 1) *зачем мне здесь сидеть, как канарейке; 2) зачем мне здесь сидеть, как канарейка. Вопреки моему вчерашнему смеху, оба варианта правильны, но в первом следует убрать запятую, и он станет обозначать, что мне как канарейке сидеть здесь зачем, то есть если меня рассматривать как канарейку и так далее; второй вариант необычайно кривой, но будучи поверен алгеброй остается вправе: если "сидит, как канарейка", то и "сидеть, как [сидит] канарейка".

Шестое. Преобразование винительного падежа в родительный при введении отрицания: я это говорил / я этого не говорил. (Ничего из этого? Ни части этого?)

Седьмое. Поверить алгебру гармонией.
  • Current Music
    Головная боль