Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

hoof

направление и цель движения

Насколько намеренной является перекличка песен советских детских с недетскими (советскими) песнями и стихами?
Мне кажется, что "Крылатые качели" Энтина относятся к "Чёртовым качелям" Сологуба примерно так же, как упомянутый ранее текст "Голубого вагона" (А. Тимофеевский) к более или менее народной песне "Постой, паровоз": как перевёртыш и, в общем, подготовительный этап для потери ориентиров и разочарования. Текст уже заложен, остаётся поменять только знак.

Collapse )

"Мальчишечка" из народной песни тоже противоречив, хотя он, напротив, хочет остаться в прошлом. При этом прошлого ему, конечно, не жаль. Его путь свернулся в круг и стал игрой: он вылазит из трясины в пробитую решётку, бежит, но просит кондуктора тормозить. Высшая сила, выступающая для друзей крокодила инициатором движения — машинистом — здесь только исполнительная власть; к ней можно обращаться с просьбами, но истинному повелителю — Судьбе — можно только "взглянуть в глаза". Для этого мальчишечка хочет "сделать остановку", понимая, что это ему не дано, и единственный выход из круга — "лежать и умирать", после падения "вниз головой" (счастлив ли он в грядущем падении? Мир для него хоть на миг - а иной!).

Песня "Крылатые качели" превосхищает разочарования и утраты более явно: "детство кончится когда-то"; остановка времени откровенно субъективна: "сердце замерло в груди". Вокруг тает снег, и "шар земной быстрей кружится", в то время как движение героя на качели, конечно, обманчиво. Они никуда не летят, а остаются на месте, "разлетятся" (с раскрутившегося земного шара) только "ставшие взрослыми", и "радость впереди" обусловлена тем, что дети способны совершенно забыться.

Сологуб усложняет мироздание, так как на его качелях сидит взрослый герой. В схеме появляется чёрт (голубого цвета, как чебурашкин вагон), который не даёт сидящему никуда деться со "стремительной доски" (со всеми её коннотациями). Вместо неба и ветра - шумная река и косматая ель, и присутствие солнца выдаёт не тающий снег, а еловая тень. Земля крутится не от "весенней кутерьмы", а только затем, чтобы "подвернуться" под героя. То, что качели "не ведают преград", радует только чёрта, которому, как и герою, ясно, что "конопля" протрётся и
Взлечу я выше ели,
И лбом о землю трах!
Качай же, черт, качели,
Все выше, выше... ах!


В следующем выпуске: побег из тёплого, сырого, грустного города в холодный смех; три белых коня и дорожки кокаина, тиннитус звенящей снежной дали, ёлки в треугольных платьях и нахохленные дома.
hoof

нейронные палимпсесты: здравствуй, бумага

Вероятно, сочетание польского акцента и шотландского выговора в речи сотрудника "Bank of Scotland", выступившего в пользу иммиграции по радио ВВС4 во время моего вечернего бритья, каким-то особым образом закоротило мои сети, и когда я переключил на ВВС1 в надежде на что-нибудь менее актуальное, и прослушал несколько минут беседы с Йотамом Оттоленги, "мастером гастрофизики" по словам модератора и автором многочисленных кулинарных книг, вылившейся в ознакомление слушателей с его коллекцией записей, уже на второй композиции мне стало понятно, что все эти годы рэп напоминал мне песню "цыплёнок жареный", и именно потому я сторонился этого жанра, возможно, недооценивал и, честно сказать, недолюбливал его.

Я ходил с ведром на мусорку, гордый от того, что мне уже можно туда, куда раньше мне запрещали под предлогом "бабая", бултыхал помои в проход мусорного домика с дверью и окнами, впускавшими и выпускавшими ленивых мух, неспеша рассматривая, чем соседи живут, отлеплял от ведра сочные страницы литературки, проверял на спелость крыжовник, подрагивавший на весеннем ветерке у заляпанной отходами стенки бабаева логова, ставил ведро в сталинское парадное за угол внутренней двери, "гулял" по случаю немного на площадке и возвращался домой на четвертый этаж скачками через три ступеньки, отрывисто напевая "цыплёнок жареный", и только между предпоследним и четвёртым этажом, когда хилая вишня, зажатая между двумя серыми ризалитами, внезапно кончалась в окне, в которое бабушка два раза в день истошно кричала "аликдомой!!!" , вспоминал, что забыл ведро за дверью парадного, прыгал вниз по пролёту за раз, растягивая запястья и обжигая ступни, ловко хватал чёрный силуэт ведра за мокрую алюминиевую ручку и повторял "цыплёнка".

И эта песня была для меня прототипом "ушного червя", неотвязной мелодии. И всякий раз, когда я слышу исполнение композиции в жанре "рэп", где-то в глубине моих сетей какая-то мелюзга с хлюпающим мусорным ведром скачет, поблескивая коленями и задыхаясь, по сумрачной лестнице и "тоже хочет жить", но на поверхности сознания только лёгкий привкус крыжовника, совсем непонятный.

А о том, как, бреясь под лондонский говорок израильского гастрофизика, я поливал сантехнику розовой, как интерферон, смесью турецкого мыла для бритья и моей сорокалетней крови, я забуду завтра, шестого декабря две тысячи восемнадцатого года: сети уже совсем не тянут.
  • Current Music
    ВИА "Псевдокалькулятор" - "У вас залипло"
hoof

Городской романс (4?) о просмотре кинофильма за городом


Я заходит в свою квартиру
Как будто это чужая квартира
  (я знает в чём ключ)



Мне страшно и тихо вдох
Выдох в затылок холодным
  потом




За ближней дверью
  кто-то плачет лёжа
Молоко в холодильнике уже
  двенадцать лет





Улицами по улицам
  отлучаясь
Люди носят баулами барахло
Несут своё не в себе и не всё
  защитит сохранит целлюлоид






Говоря:
За них этот свет
  и из-за них







Схоронив ключ за кадр
Я непрерывно пойдёт домой
  (за дальней я тебя забыл и
  спас)
  • Current Music
    Жан Клод Ван Бьет "Пустые чресла"
hoof

ходил по городу (городской романс №3?)

ходил по городу в полночь напрочь забыл строчку
что ко мне потом во сне прикоснулось пальцем
томная ли несвоя бесноватая бестелесность
чем я проснулся зачем наяву дверная ручка

ничего такого я не забыл но кто-то вспомнил
ходил по городу сам на себя смотрел с балкона
падение справа следует за паденьем слева
и тем не менее каждый шаг теперь потеря

уже и не во сне прислонилось ко мне даже
утром смотрело из-под кирпичного оживала
опять ходил по городу снулый и падал падал
не знал ни одной строчки но все забыл напрочь
  • Current Mood
    дверная ручка
hoof

выходной: люди, (места, события, вещи, культура)

Люди, выходной

Постепенно начали обнажаться на тёплом солнечном свету: велосипеды под белыми парусами ляжек, озимый целлюлит, ослепительные плечи, свежевыбритые и накрахмаленные, как фрез, подмышки.

Бородатый юноша с ребёнком и двумя девицами на остановке. Девицы почти идентичные, пышные, зачехлённые с разрезом, в очках-капельках на гротескных носах над ярко-красными пухлыми губами. Юноша вихляет тазом, чтоб развлечь висящего на нём ребёнка, а женщины пробуют разные позы ожидания: отставляют ногу, просовывая ляжку в разрез, откидывают голову, нагоняя душистые каштановые волны на крутые уступы ягодиц. Приезжает автобус, и вся семья семенит ему навстречу.

На светофоре на Потсдамской пл. два молодых разнополых туриста держатся за ручку и смотрят в небо. Турист-женщина выдёргивает влажный большой палец из под лямки рюкзака и протягивает руку: "Смотри, какое!" Сколько турночей они уже провели в гостинице, прежде чем начали опускать существительные?

Хозяин сирийской пиццерии, понаблюдав за тем, как я уплетаю шпинат, и узнав о том, что я русскоязычный еврей из Израиля, решается поведать мне историю своей жизни: уехал из Сирии в 86-м, когда было спокойно, родил в Дюссельдорфе троих детей, переехал в Берлин, развёлся, живёт со старшим сыном, две девки уехали с матерью прочь. Со старшим сыном (25) очень одиноко жить, он не появляется неделями, человеку нужен человек, поэтому женился заново - из Алеппо приехала соседка (38), которую знал почти с детства, родила ему ещё двоих, последний совсем свежий, теперь ему 53 и хорошо. Раньше всё мечтал посетить родное Алеппо, посмотреть, теперь некуда, и ладно. Он там выучился на электротехника, но в Германии "другие университеты", он и пошёл мыть посуду, вот дослужился, значится. А сына я, наверно, ведь, знаю, он по вечерам у него работает. По поводу Асада он мне вот что может сказать: нечего с ножом против танка лезть, вот и нет теперь Алеппо. А русские, что русские, это всё гешефт.

Посетитель книжного магазина ставит велосипед так близко к входу, что на него начинают сыпаться почтовые открытки; подбегает к продавщице и, мелко плюясь, что-то ей шепчет. Продавщица отвлекается от шёлковых ленточек (миловидная, в очках, я перестаю копаться в пластинках и вспоминаю, что не люблю джаз) и говорит, что нет, лучше не оставлять велосипед на улице, вот недавно у одного клиента увели, а он только зашёл быстро расплатиться. Велосипедист вскакивает на велосипед и выезжает задним ходом.

Пара посетителей другого книжного сидит на корточках под прилавком, роется в товаре и разговаривает с продавцом, невидимым в силу высоты прилавка, под которым они сидят. Они говорят по-английски, и я невольно пытаюсь прислушаться; дама, сидящая на корточках ближе ко мне, одета в короткое летнее платье с таким декольте, что мне на ум приходит фотография Ив Бэбиц, играющей в шахматы с Дюшаном. Когда они поднимаются с корточек и уходят, оказывается, что я купил четыре книги. Я внимательно рассматриваю продавца. Он очевидно начитан, но его декольте настолько разочаровывает, что я обещаю ему, что постараюсь как можно дольше сюда не приходить. Он делает мне скидку и даёт в подарок хипстерскую торбу с надписью "Св. Джордж".

В магазине подержанных осветительных приборов пожилой продавец влез на стремянку и, раскачивая головой сетку, на которой висят многочисленные люстры, что-то крутит и тихонько матерится. В магазине полутемно, люстры качаются и звенят, мне не видно головы, голове не известно, что я зашёл. Я говорю официозно: "Вы скажите, если я могу вам как-нибудь помочь!" Голова продолжает материться, но меняет тональность, люстры вздрагивают несколько раз и затихают, тело сползает ко мне по алюминиевым ступенькам, на нём голова с седыми кудрями и две узловатые руки с белым стеклянным шаром. Весь организм продавца оказывается, вопреки ожиданиям, вполне дружелюбным и в дальнейшем всецело посвящает себя поискам подходящего для моей спальни плафона, затем его оформлением и электрификацией. Когда я ухожу, мне кажется, что он вышел за мной и машет мне ручкой на прощанье.

На светофоре напротив церкви св. Иммануила стоит молодая мать со спящим в просторной коляске детёнышем, оформленным в голубых тонах. Она болезненно изящна и изрядно замучена. На ней белая блузка с подтёками и широким воротом, в который крайне неряшливо заправлена маленькая пухлая грудь. Она стоит закрыв глаза и греет короткое солнечное каре. Когда загорается едва заметный зелёный свет, молодой стиляга справа хлопает её по пояснице, и она с усилием приводит тело и коляску в движение. Грудь колышется, как тень ветки на снегу в окне воротника.

Хозяйка единственного в Берлине бара, где заваривают мате, американка индийского происхождения по имени Критика, узнаёт меня сразу, хотя я с ней виделся только однажды, прошлой осенью. Она собирает ящик связанных с мате товаров для какого-то несчастного, чья торговля чем попало в Мауэр-Парке давно не приносит ни денег, ни удовлетворения. Критика выказывает понимание, когда я говорю, что предпочитаю сидеть с ней в полуподвальном помещении и беседовать пребыванию на солнечной улице, где несовершеннолетние стиляги сушат облитые пивом бороды. Критика думает, что это как-то связано с сенной лихорадкой, и я не спорю, а сосу серебряную палочку, которую она воткнула в моё мате. У неё пальцы цвета морёного дуба, их фаланги ясно отпечатались на ярко-зелёной горке травы на краю калебасы. У неё трое детей, они пьют мате с младых ногтей. Они уже не приходят сюда, им здесь теперь видите ли скучно. Её знакомая в Болгарии делает прекрасные керамические калебасы (целая полка), но их мало кто покупает. А она ведь даже без гончарного круга! Бразильские термосы очень хороши - держат температуру - но в них стеклянная колба, которая слишком легко разбивается вдребезги, если нести термос в сумке и хуйнуть об столб, как она однажды сделала (случайно). А немецкие стальные термосы не очень хорошо держат температуру, и очень дорогие. Их никто вообще не покупает. Эти пёстрые пакеты - мате в пакетиках из Британии, очень дорого и вообще не понятно, зачем так пить мате, к тому же 5.50 за 14 пакетиков? Кто это купит. Так мы проводим около полутора часов. Она носится вокруг меня в своём лоскутном одеяле, хватает разные коробочки и суёт их в ящик: ты пей себе, а я тут буду заниматься своими делами.

В очереди за мороженым передо мной стоят две темнокожие девушки с позолоченными скулами. На них всё очень туго, только волосы развеваются на берлинском ветру. Они улыбаются друг другу, щёки искрятся, каблуки цокают о мостовую. Я никогда раньше не видел золотых румян на чёрной коже. Они наклоняются вперёд, в сторону прилавка, с которого молодой бледный панк, тряся ирокезом и серебряными кольцами, выдаёт шарики мороженого. Девушки, предвосхищая, балансируют, падая, хватают друг друга за тугие округлости, от мороженого веет холодком, под натянутой тканью маечек заостряются груди. Панк всем улыбается, работает быстро, многие хотят с карамелью из дальнего угла, с правого плеча всякий раз спадает футболка, обнажая ванильную кожу с карамельной россыпью родинок. В глубине лавки за стеклом у холодильного агрегата, похожего на морг, две сестры с белоснежными лицами - Анджелика и Алексия - управляют производством мороженого. На них платья, похожие на лабораторные халаты, но чёрного цвета. Они отличаются, кажется, только тем, что одна красивее другой, попеременно, обе совершенно чёрно-белые, как зимний лес, и снуют, как белки. Я поднимаюсь наверх, попытавшись помахать им рукой, наверху пусто и видно, как из очереди внизу высовываются розовые языки и облизывают излишки мороженого. Играет Grace Jones, Birthday Party, PJ Harvey. Я читаю все четыре книжки, колочу по коленям и ем сладкий холодный жир.

Во дворе пивоварни, давно переделанной в культурный комплекс, ко мне подходит лысый человек, к которому пёстрыми резинками для кухонной утвари приделаны круглые очки, выпучивает из под них глаза и говорит, что никогда не может удержаться и не спросить у незнакомого человека, что же он читает, сидя на улице. У меня в руках ярко-красная толстая книжка с жёлтым ляссе. Она написана чудовищно плохо, и в ней 1938 год. На человеке пиджак "под Брехта" с дыркой на плече и замызганные шаровары. Я показываю ему титульный лист. Он суёт лысую голову с очками в мою книжку и с горечью признаётся, что не знает, кто такая Урсула Крехель. При этом он сильно болтает головой, и я вижу, насколько туго к ней примотаны очки, и чувствую запах резины. Мимо проходит убого одетая женщина в роскошном шарфе, который служит ей левым рукавом и плащом-накидкой. Многие, кажется, так поступают: несколько незаметных шмоток и одна ну вообще красивая. Пенсионер с пластиковым пакетом из магазина "Нетто" ходит подозрительными праздными зигзагами, заглядывая в мусорные урны. Я провожу с лысым литературную беседу, после которой он удаляется быстрым шагом, переосмысливая свои привычки.

Молодые люди устраивают "закрытый концерт", на который я попал случайно, но пришёл, как дурак, первый, с торбой с лампой, с книгами и ярко-жёлтым большим термосом. Они ведут себя поначалу приветливо, то выносят на улицу из зала стулья, то вносят их обратно, всячески дают понять, что меня не знают, но терпят. Какая-то почтенная дама сидит за наружным праздным столиком и сосредоточенно чешет смартфон. От моего вопроса, "надо ли уже заходить", увиливают, отвечая, смотрят мимо, как кавказские дилеры на точке. Когда я захожу и сажусь на стул, поставив под него торбу с лампой и с книгами и термос, приглушённо обсуждают моё присутствие: "а это кто?" - "да я не знаю, пришёл уселся". К началу концерта всё ещё не решили, что делать с незваными гостями, шушукаются, сокрушаются, добродушие, кажется, немного надломлено. Я предлагаю уйти, но моё предложение не принимают всерьёз (что понятно, т.к. меня там как бы и нет). Приглашённая девушка, с которой началась цепочка, окончившаяся моим приходом, очень нервничает, потому что молодые люди её журят, всё больше принимает вид человека, ответственного за двух мудаков, уклоняется от коммуникации даже с людьми, ей, кажется, приятными. Уже со сцены объявляют, что в перерывах между отделениями (которых будет три), вполне можно уйти. После первого отделения мы - два мудака незваных - уходим есть хумус и говорить о любви к женщинам. Во дворе учреждения, где проходит закрытый концерт, размещается предприятие по прокату велосипедов; гости столицы приезжают сюда звонкими толпами, трясясь на мостовой, спешиваются и идут враскоряку, как стая гусей, сдавать оборудование, получать квитанцию. Из дверей закрытого концерта высовываются молодые люди, смотрят в сумерки на эфемерных велосипедистов: нет, мы вас не знаем.
hoof

шмяк плоп уиизззз

Для тех, кто предпочитает дурные песни умным письменам:

Прямое доказательство того, что Бриджит Бардо а) не блондинка и б) умеет петь:
http://www.dailymotion.com/video/x1d3g_b-bardot-s-gainsbourg-comic-strip_music


Сцена из очень аллегорического фильма, где дикий запад сошёлся с восточной европой и цятральной концепцией "сказка":
http://www.youtube.com/watch?v=NDw1Rxy_HaM

А то у меня что-то не работает вставлялка.
Я бы лично предпочёл Гензбура и Купченко, но что уж тут. Напеваю, как надо, а представляю себе иначе.
hoof

Каротех, или демонстрация внешнего мира и концерт был хороший

Вчера я видел Бориса Борисовича, а сегодня - глагол в третьем лице единственного числа и в родительном падеже.

Вчерашний концерт можно обстебать во всех деталях.
ББГ в оранжевой рубашке, несмотря на украинскую политику.
На гитаре наклеено переливчатое "Ом Намашиваая".
Неизменное "спасибо, милые" и "нельзя забывать что в то время, когда все пели [... (я прослушал, что пели все)], мы пели что-то другое."
Новый альбом сыграли, похоже, весь.

На вопрос "что читаете" сказал, что читает Диккенса Чарльза, книгу "Оливер Твист", конечно, в оригинале,
потому что в переводе многое неадекватно, а теперь все места, о которых писал Диккенс, знакомы, и хочется
сопоставить.
Рекомендовал новую книгу "Вити" (это Пелевин).

Внешне всё больше напоминает Аркадия Арканова и Элтона Джона. Насчёт Градского неуверен.
Талантливее, кажется, всё же обоих троих.

О символизме сказал: "Не знаю, о чём мы говорим".
Обработанное интервью появится со временем на сайте Радио Эх, вероятно, вместе с прошлогодним.

Некоторые считают, что Живой Журнал скоро разорвёт на части от дыбдыбра.
Тем не менее, там же (см. предыдущий локатив) в разделе "Передачи" - рассказ Ильфа "Повелитель евреев",
прочитанный мною. В редакции приятно хвалили. Я натренирован Петербургом (335 страниц, возможно, минус предисловие, по старой русской традиции.

Всё же иногда кажется, что проходы в мозгу (и даже иногда в мозге) заставлены пыльными комодами.
А иногда кажется, что мозговые сосуды забиты гноем и кровью.
А иногда хочется маленькую видеомастерскую в Бостоне году в 73-ьем.
Наступил ли уже пик Хануки в палестинах (пенаты под мышкой иногда кажутся особенно тяжёлыми и почёсываются).

Томас Манн кончился словом "пророчица". Лучшая песня в альбоме (в грубом переводе с интернета):
Collapse )
hoof

Опять про Пюнхона или всё фонетика

Очень смешной и недочитанный рассказ "Under the Rose" явно рассчитан на взаимодействие с "Александрийским квартетом". По времени получается довольно натянуто: Даррелл, по-моему, с 57-ого по 61-ый (взаимодействующая часть - Маунтолив, 3-я, потому что про шпионов). Пиншон откровенно комичен и подражателен, если я не перечитал критики и не нахожу фрейдизма в Винни-Пухе. Но - Александрия, шпионы, высший свет. Два имени (основные шпионы, играют с разных сторон) у Даррелла - Pursewarden, Mountolive. Два имени (основные шпионы, играют с разных сторон) у Пиншона - Porpentine, Moldweorp. Помощник Порпентина (протагониста) сильно напоминает даррелловского Помбаля, в частности, водит дев в комнату героя.
Упоминается некто Варкумян (a pimp who knows everything about assassins in Alexandria). У Даррелла - Мнемджян (a barber, даже фонетическое сходство занятий).

Но Порпентин, обрушившись, например, с лестницы с бокалами в руках, лежит и курит. Потом встает и отряхивается.
Даррелл zwar humorvoll aber не комичен.

На Интернете ничего не нашел. Мне предстоит ещё дочитать.

Обычно мои литературные открытия оказываются настолько избитыми, что о них уже не говорят, поэтому трудно что либо найти. См. запись в ЖЖ лайвжурналь.ком/9013841587364287682882873.хтм за 1998-ой, где я утверждал, что Гумберт Керролл - педофилл, основываясь на созвучии имен Алита и Лолиса, и на одноименной киноповести знаменитого папаши. Про педофила оказалось правдой.
hoof

ксилофон

Вчера мой сосед и друг из 12-ой объяснил мне, как устроен мир.
Он узнал об этом в мае-месяце, и весь месяц был уверен, как никогда.
Он никогда не предполагал, что такая степень уверенности вообще может существовать.
Он всё подробно обосновал, и было ясно, что ему не нужно меня убедить.

Тихий из 14-ой в это время на первом этаже, в коридоре, легонько стучал на ксилофоне. Я видел сверху его лысеющую голову, и видел ксилофон, и видел, как он стучал.

Мой сосед рисовал на бумаге концентрические круги и объяснял. Один единственный раз он нарисовал смещенный круг, когда говорил о страхе.

Тихий зашёл к нам в кухню и сказал, что нашёл выброшенный ксилофон. Люди сказали ему, что ксилофон расстроен и настроить его больше нельзя, а "он ведь совсем не расстроен!"

Мир таков, каким мы его себе представляем.

Мир полон любви.

Я проснулся утром и мне показалось, что всё теперь будет по-другому. Во сне я растянул плечо, а сейчас у меня изжога.
hoof

Изнанка

Когда стоишь в очереди за юфкой, дёнером или лахмачуном, то наступает момент, когда в зеркальной стене справа и в зеркальной стене слева из-за перегородки не видно себя, а только тех, что впереди и тех, что сзади. И тогда, вроде бы, всё, как обычно, и этот момент длится, и когда, наконец, в зеркалах опять появляюсь я, то это кажется неестественным, какой-то гадостью.

Я подлавливаю прохожих на том, что они неуклюже загородили дорогу и не дают пройти, и ничего им не говорю, а стою сзади и жду, они спохватываются и уступают, а я злюсь. Они забывают об этом немедленно, а я делаю свои выводы.

Еженедельная встреча лингвистов в пивной: один сталинист, один всегда прав и играет на виолончели, третий очень худой с неблагозвучной фамилией и подругой, которая не любит слова "магометанин", четвертый собственно подруга, пятый вне системы. После пяти синхронных монологов пятый и первый покидают форум, сталинист несёт зонтик и рассказывает про какого-то казимира, располагает зонтик так, что вода течет ручейком пятому в карман и иногда в пробор, сам почему-то не мокнет (или мокнет, но пятый этого не замечает), жалуется на второго, как обиженный ребёнок, хотя оба доктора наук, оба преподают, но второй всегда прав, он говорит, что не прав первый. Эти двое встречаются в этой пивной каждую неделю уже больше года, друг друга ненавидят, и единственное, что могло бы их связать, это женщина, но это предположение совершенно абсурдно.

Когда я злюсь, я знаю, что все люди - несчастные психи, и счастье это дело убеждения, т.е. сначала человек просто несчастен, а потом, возможно, ещё и псих, который думает, что всё хорошо. Когда я не злюсь, я знаю, что всё хорошо.

Всё на самом деле хорошо, просто я спал несколько минут, положив голову рядом с клавиатурой, а здесь жарко, и, наверно, мне что-то приснилось.

Мои соседи. Напротив, в комнате номер 14 живёт Р., он делает странные картины из дерева, с массой мельчайших деталей, играет на гитаре и живёт, в принципе, необычайно тихо. Он редко высказывает мнения по какому-то вопросу, никогда не злится и может вдруг с оживлением рассказать о чем-нибудь тихом и прекрасном, но можно легко переубедить его, лишить предмет разговора всех привлекательных черт и вообще смысла, и тогда он незаметно уходит. Он окружён деревянными деталями, гитарами и, очевидно, какими-то туманными представлениями о нежных эфемерностях. На его книжной полке многотомный толковый словарь, книга про круги в кукурузе и книга про оргазм. Он несчастен, одинок.
В комнате номер 11 живёт турок с ужасной рожей и длинными ногтями. Он может играть металл, но у него нет гитары. По его мимике можно понять, что была бы гитара, нам бы всем было не по себе. А так он очень дружелюбен, разрешает приходить в гости и смотреть, как он бреется. Он ест только полуфабрикаты и очень от этого страдает.
Человек из комнаты номер 12 - мой приятель, соседи снизу называют его почему-то БХ и дураком. Он часто болеет и считает, что витамины принимать бессмысленно, т.к. медицина в тупике, потому что отделяет материю от энергии, т.е. основана на физике Ньютона. Объясняя этот факт, он с силой хватает правой рукой левую и выделяет интонацией случайные слова. Я не могу о нём больше писать.
Ещё с нами живёт один китаец, который, кажется, всех нас ненавидит, он съезжает через несколько дней, объясняя это тем, что соседи снизу очень громко смеются. Вместо него в комнату поселят завхоза-алкоголика, который две недели назад чуть не спился, теперь ходит с грелкой и все думают, что если он переедет из своего сырого подвала в комнату китайца, то ему будет лучше. Номер 14 говорит, что это для него был бы чудесный шанс, он смог бы жить в светлой комнате с окном, и много ещё лет, несмотря на то, что 80 процентов сердечной мышцы не работают, а жизнь без алкоголя потеряла смысл. Эти последние аргументы привели мы с "БХ" в последнем разговоре, и номер 14 сник, принёс термос, попил тёплого травяного чая, помолчал и ушёл, а потом вернулся и спросил, не нужны ли нам кассеты Ошо (какой-то индус с медитациями), показал три кассеты "бесед с Ошо", сказал, что так или иначе их выкинет. Я забрал кассеты и поставил на полку, может, одумается.
И есть ещё один сосед, о котором мы только знаем, что его бросили "пятилетние отношения", он много курит, и сейчас находится в буддистском центре в Лиможе, а когда приедет, мы все будем убирать кухню, чтоб она была чище.