Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

hoof

городские письма

В воскресенье в сильно разогретом микрорайоне время пересекать границы моей оседлости. В витрине закрытого книжного ("самый старый книготорговец в Берлине!") целая полка посвящена "прогулкам по Фриденау"; вдруг, на той же полке, "Who the fuck is Kafka?" - роман израильской писательницы про запретную любовь и т.д. Вокруг - закрытые магазины и пестрядь кафе, вывернутых наизнанку. Я провожу полчаса в тёмном пустом нутре одного из них, выглядывая наружу на томящихся в нагромождениях столов и стульчиков слепых от солнца горожан и гарцующих между ними контрастных официанток.

В витрине ойнотеки внезапно огромная сцена, выстроенная из лего; удивлённый масштабом, я не успеваю разобраться, что она изображает. К стеклу приклеено две бумажки: вырезка из местной газеты, в которой журналист, посетивший ойнотеку, описал эту самую витрину со сценой, выстроенной из лего, и записка от хозяев заведения, которые просят родителей следить за тем, чтобы дети не бились об стекло велосипедными шлемами. "Когда они молотят кулаками по стеклу, нас это тоже раздражает," - написано ниже.

Группы эфиопских христиан возвращаются из церкви, гомоня и припевая. Хромая девочка с теннисной ракеткой подхватывает и приподнимает мой взгляд на её перебинтованное колено. Длинная рыжая кошка в окне охотится глазами за насекомым, описывающим вокруг меня круги. Два толстых подростка в шлёпках, густо пахнущие дешёвой косметикой, строят друг другу глазки; их догоняет ребёнок с большой игрушкой в руках. Один из подростков встряхивает зеленоватой шевелюрой и обдаёт ребёнка (и меня) тёплыми каплями геля.

Буро-оранжевый квартал для благоустроенных рабочих эпохи полного развала кажется реальней, чем он есть на самом деле, потому что напоминает урбанную составляющую моих снов. На углах ризалитов - фрагменты карниза, настолько нарочито, систематично и функционально бессмысленно расставленные, что я останавливаюсь и долго наблюдаю за одним из них; чуть выше и ближе к внутреннему углу дома в зарешеченном окошечке с хилым кактусом вяло подрагивает тюлевая занавеска.

Между детской площадкой и футбольным полем зажато маленькое кладбище. Оно отгорожено сеткой Рабица, пахнет своей одной сосной и выглядит заброшенным, но внутри крошечного цветочного павильона свежие анютины глазки в пластмассовых коробочках. Грузная женщина с огромной лейкой со мной не здоровается; на кладбищах люди, как правило, не здороваются, и я до сих пор не знаю, обусловлено ли это каким-нибудь обычаем или суеверием. Кладбище погружено в непрерывный кошмарный шум автобана; не слышно, как хрустят под ногами шишки. На входе написано, что строго запрещено использовать резервуары с водой (примерно на каждые десять могил приходится широкий бетонный цилиндр, в котором, подёргиваясь, отражаются на фоне поросшего мхом неба бузина с бирючиной и протекающий кран) для разведения рыб и улиток. Затем приводятся параграфы из закона о защите животных и список почётных покойников. Я наклоняюсь, чтобы прочитать на надгробной плите надпись "право пользования истекло". В доме за забором кто-то открывает окно лестничной клетки, выдвинув большое белое плечо в солнечную невесомость над кладбищенской сосной. В раме окна дрожит стекло от шума трассы, виднеется и вздрагивает перило, за моей изогнутой спиной женщина угрюмо несёт лейку.

Мальчик среднего возраста играет с папой на детской площадке в мяч на бетонном теннисном столе. Они всё время попадают недодутым футбольным мячом в алюминиевую сетку, и из фонтана выпархивают мокрые воробьи. Фонтан выполнен в виде трёх багровых гранитных цилиндров, которые обливаются водой, как поршни машинным маслом. Мимо широкими шагами проходит молодая женщина с коляской. Большая родинка на бедре описывает синусоиды, ритмично прячась и выглядывая из-под джинсового края одежды. Женщина наклоняется над занавешенным ребёнком, дует на локон, в пройме темнеет едва заметная кромка пота, несколько светлых волос липнут к блестящей спине. Вспархивают воробьи, родинка прячется, коляска бесшумно катится по тротуару.

Все улицы ведут в светлое салатовое безвременье. Я пью кофе в булочной и смотрю на главный элемент её оформления: на узкий карниз за обтянутым кожезаменителем стационарным диваном помещён деревянный кукольный стульчик. Чтобы он удобно опирался на спинку дивана, у него отпилены передние ножки. Поскольку они отпилены неровно, он косо наклонён вперёд, от чего немного беспокойно, потому что на нём стоит керамическая чашка. Но чашка приклеена к сиденью таким количеством силиконового клея, что она как бы качается на застывших волнах мутного пузыристого силикона, оставаясь в совершенном покое. Чашка не настоящая, а исполнена из белой керамики монолитно вместе с блюдцем, ложечкой на блюдце, у которой отбит конец, и даже небрежной пенкой внутри. Из дырочки в центре пенки на спинку дивана свешивается похожая на мёртвое растение зелёная плеточка с узелками и кистью. На ней, между двумя узелками, большая гранёная бусина, мутная, как и клей под блюдцем.
hoof

Важные сведения о Кноссе

Прямо посреди дворца стоит, покрывая душной тенью несколько скамеек, смоковница. Под смоковницей земля покрыта множеством маленьких фиг, которые уступили, упали, сгнили, высохли, как водится. Сев на скамейку, сначала взглядом невольно ищешь крупных коз, полагая, что под ногами не фиги, а козьи катышки. Есть ещё обьедки спелых фиг, были бы в самом деле козы, они б объедки ели.

На самом дереве - фиги трёх типов:

1. Незрелые фиги; если их оторвать, то из черенка сочится белёсая липкая жидкость, как будто они хотят что-то сказать.
2. Зрелые фиги; если их сорвать, раскрыть пальцами надвое, вложить мякотью в рот, то ощущение во рту становится превосходное, сладко, но не приторно, и шкурки на ощупь хороши, похожи на старую торбу. Наелись.
3. Перезрелые фиги; они напоминают маленькое, но свирепое животное или ложечку для мёда, никто их не рвёт, они внутри сухие и бессмысленные. Ребёнок так и бегал с двумя такими, у одной камешки вместо глаз, у другой - катышки. Хотел сделать ей нос, но свирепая каменноглазая фига порвала губу, подавилась катышком, захрипела, выронила глаз.

А так - пинии, кипарисы.
hoof

Звери на Крите

1. Комары, которых немного, но они кусают ребёнка. На третий день у ребёнка тело покрыто яркими красными пятнами с тугими волдырями. Она не привыкла к комарам, по ночам она дерёт волдыри ногтями и громко рассуждает на эту тему тоном, не располагающим к отдыху. Нескольких комаров мы лопаем кухонным полотенцем, билетом в археологический музей, телом. На стенах, мебели, полотенцах, постельном белье - пятна детской крови, подпорченной комариными энзимами. Она говорит: "Мама, э, папа. Карамы, а у них есть микробы?"

2. Какая-то птица, которая очень громко уныло орёт. Лысый клерк говорит, что он её не знает. Я наблюдаю за ней минут двадцать с балкона довольно терпеливо. Она недвижна. Она оказывается фонарём. В Кноссе я убеждаю себя, что это галка. Галка в Кноссе издаёт похожие звуки.

3. Рыбы в воде кусаются настырно и неприятно. Что-то вроде окуня. Выходишь из моря, и больше не кусают.

4. Повсюду на деревьях сидят цикады и производят непередаваемый шум. В Кноссе вся земля дырявая - осы? нет, цикады. На земле, на кустах, на деревьях сидит экзувий, ах, пустой. Вдруг становится заметно лупоглазое животное, которое, поводя брюшком, стрекочет, как отбойный молоток. Вот оно в коробочке розового цвета, само влезло, ребёнок бегает с коробочкой пугать маму. В бассейне, в руках, дохлое, крылышки неожиданно жёсткие.

5. Гостиничная кошка, трёхцветная, молодая и очень тощая. "У неё нет имени, но я её называю Фифири́ка." Фифирика спит в мусорном контейнере с одноглазым приятелем по имени Кептенспаро ("Элени его так называет, потому что одноглазый"), а иногда на столах в гостиничном холле, но чаще у бассейна в спасательном круге, под огнетушителем. Фифирика первые несколько дней ходит с гигантской козявкой, прилипшей к морде, что ребёнку кажется занимательным, чихает, кашляет, сморкается, производит странные и тревожные телодвижения. Когда ребёнок играет с ней, кажется, что она сейчас сдохнет. Мы кормим её колбасой, сардинами из ресторана.

6. Кошек вообще много, как и туристов, и мусорных баков.

7. Осы у воды. Шершень лезет в трубку от огнетушителя, я отсекаю ему брюхо болванкой от ключа. Шершень улетает, брюшко лежит на полу и грозит укусить во все стороны.

8. Множество собак, чьих-то, они кажутся безразличными ко всему, но много лают. Это становится заметно, когда цикады вдруг перестают шуметь. Через несколько секунд цикады снова душат собачий лай. По ночам цикады, по-моему, не шумят, и собаки лают вдоволь. Ladran los perros.

9. В Ретимноне у ресторана дохлая мышь. Обычная, дохлая, серенькая, лапки скрючены. Ресторан ещё даже не открылся, все стулья перевёрнуты, на стойке бара половая тряпка, у крыльца мышь скрюченная на боку.

10. В Кноссе под бесполезными оливками маленькая бежевая стрекоза. Я стою на коленях на сухой траве, стрекоза вот-вот сядет мне на протянутую руку. Ребёнок безразличен, даже не бегает вокруг. Стрекоза на руку не садится, начинает вести себя недружелюбно.

11. За автобусным окном на горах козы. Исчезают за поворотом, потом снова козы.

12. Там же пасеки, тишина, никто не входит и не выходит.

13. Саранча на лестнице. Смотри, как она щас прыгнет. Саранча успевает в прыжке раскрыть крылья, но потом сразу бьётся головой об стенку и падает на ту же ступеньку. Ребёнок находит это довольно смешным, но не считает необходимым задерживаться по пути в бассейн, чтобы продолжить развлечение с гигантским тупым насекомым.

14. Чайка.
hoof

(no subject)

Католики в конце воскресной мессы, которую я посещал с Курувилой Манипадамом и по его объяснению, пожимают друг другу руки, т.е. друг - незнакомому сидящему рядом другу, потому что Иисус Христос сказал, что не попасть им в царство небесное, прежде, чем помирятся они со всеми ближними своими.
И они пожимают руки незнакомым людям.

Западные любовники разрывают непонятные мне отношения из-за политических разногласий.

Знакомый израильтянин ходит в католический детский сад рассказывать детям о библии то, чего не знает воспитательница, которая не знает почти ничего. Он уже объяснил детям, между прочим, что невозможно остановиться в Вифлееме по дороге из Назарета в Иерусалим.

Скоро пасха, и во всех витринах зайцы и яйца. Я где-то слышал и с удовольствием отстаиваю точку зрения, согласно которой зайцы несут яйца. Но это всего лишь как-то связанные с язычеством символы плодородия - зайцы очень быстро плодятся, а в яйце сидел один год брахман, чтобы родиться и создать мир.

В деревнях открылись "страуссе" - закусочные, где кого ни попадя кормят "воробушками" и салом с маслом. Они украшены мётлами, устремлёнными в небо, которые в свою очередь украшены ленточками. Это, вероятно, тоже католико-языческий символ плодородия и прогоняния злых лесных зимних духов.

Вчера не был посмотрен турецкий фильм "Узак", потому что он уже не шёл в кинотеатре и не был посещён концерт группы "Шкаларяк", потому что очень пьяный человек на входе в Кафе Атлантик, "место с атмосферой", попросил за "Шкаларяк" 13 евро с персоны.

Сегодня погода значительно лучше.
hoof

Так сказать, зарасушсра. О, Тот-чьи-верблюды-стары!

Тема: Демонстрация внешнего мира в форме рубайата; перемена погоды и как мириться с календарём; фанетека, синтагмика и седмантика; э-ппл, лептопф и два.

Свобода взрослого человека (мнимая ребёнком) относительно свободы ребёнка (мнимой взрослым человеком) заключается, во-первых, в ловком выбрасывании бумажек из кармана в урну на ходу, и, во-вторых, в способности не замечать фонетически комичного в тяжеловесной семантике происходящего.

Хохочущие дети на похоронах (Ханно Будденброок) являются некорректным примером последнего; Я, скорее, имею в виду преподавателя по алгебре, не осознающего, насколько смешно написанное им слово "изоморфизм" с пропущенной, например, буквой "ф". Он сосредоточен на серьёзном и достоин зависти. Если, например, в аудиторию влетела птичка, то её нужно бережно прогнать и продолжать изоморфизм. (Птичка будет в таком случае, конечно, тоже очень сосредоточена и достойна зависти, но завидующий одновременно птичке и изоморфирующему профессору зависти недостоин).

[Склонен заметить, что семантическими и словообразовательными производными от слова "фонетика" я обязан Шпрайхлеру Гершу.]

Недостойны зависти также те, кто морщит лоб и пыхтит в ответ на вопрос, относящийся прямо к его профессии, но очень косвенно к его специализации; так дифференциальный геометр решает задачу про шершавые многообразия. (Я, разумеется, не сужу и не сужумбуду, я тоже люблю хорошие фильмы и жёлтый сыр).

Ощущение стыда одинокой бессмысленной буквы в тексте (буква в тесте), бородки ключа в пироге с курицей (если кто-то прочитал пирога с ударением на "о" и обратил внимание на отсутствие кавычек, то он знает, о чём я говорю, но не так глубоко, как я) - почти так же интенсивно, как при чтении рассказов Чехова (но качественно отлично) и утешение, содержащееся во фразе "все выросли большие, а я остался ребёнком" невелико, по крайней мере, неад-э-кватно; помогает только ловкое выбрасывание бумажек из кармана в урну на ходу.

Я когда-то уже писал об этом, но не настолько удачно; даже несколько неудачно.

Collapse )
hoof

Заметки для себя

Некто Леонид Костюков написал даденную мне без моего участия почитать книжку "Великая страна" и оказался довольно известным и плодовитым литературным критиком и писателем.
В Вавилонеру даже его борода есть.
Книжка "Великая страна" написана (за исключением самого начала и нескольких концов) так, будто ее складно и очень плохо перевели с английского:

– Хай, Горли, – сказал Скайлз. – Возьми джус в холодильнике.
– Тебе вынуть?
– Уверен. Как ты поживаешь?
– Благодарности. Как мой крестник?
– Затрахал всю семью и няньку впридачу.
– Рад, что у вас все в порядке.
– Благодарение Богу.

Если я правильно понял Леонида Костюкова (в чём я теперь не уверен), книга о представлении россиянина об Американской Жизни, где бывший русский Давид Гуренко становится метафизической (как впоследствии выясняется) американкой Мэгги, создающей обратную связь - рассказывающей концептуальным американцам о школе Станиславского и розовой воде в реках, по которым лосось, обдирая кожу, идёт на нерест.
Книга читается, разумеется, просто и быстро как сочинения пародируемого жанра, оставляя в недоумении.
Это моё недоумение перемещает из Вавилона в принтер повесть "Первый московский маршрут" и литературно-критические "Заметки для себя". Эти заметки, хоть и разнородны, но, кажется, не зря собраны в одну папку в определённом порядке. Основная тема - возможность науки о литературе; прочтение последнего предложения превращает название в апологию: "И без человека, сочетающего в себе гений ученого, вкус и любовь к литературе и отсутствие собственных писательских амбиций, эта наука не состоится."
Вообще, в последней части "О возможности системы" много апологий, почти каждая вторая фраза. Две основные мысли: введение уровня "интерсубъекта", между субъектом и объектом - то, чего мне так не хватало в общении с берклианцем БХ из предыдущих постов и покинутого общежития, и концепция "первомира", того, с которого списан реальный мир (по словам Костюкова, "если мир создан Богом (что скорее всего)"), и того с которого пишется литература. Т.е. литература не является зеркалом реальности, а имеет с нею общий источник. Я так тоже думаю (именно это обычно и нравится в критических статьях), я ещё вывожу из этого архетипического источника музыку и изобразительное искусство и пр. Я не сделал выводов и оставил в голове жёсткую структуру, архетип шара, окружённого проективными "формами существования", расположив уровень интерсубъекта в транспортных узлах. Теперь я могу говорить: вот моя теория, когда я был молодой. Или: вот так я думал, когда я был молодым. Так, чтобы было непонятно, думаю я теперь всё так же, или уж одумался.
Мне понравились заметки для Костюкова, и, значит, я так думаю. Но выводы Костюкова мне не нравятся. "Никаких гарантий, однако, нет." А заметки нравятся.

Ещё несколько вещей. Во-первых, я не знаю, можно ли написать две скобки, если между ними кавычки.
Во-вторых, попавшиеся на глаза два стихотворения, между которыми почти 50 лет,
Collapse )
Если б я был Якобсоном, я провёл бы сравнительный анализ. Но я другой, и я почитал их вслух жене, и ещё несколько.

И последнее - фильм "Война", который мы вчера посмотрели за вычетом нескольких минут, во время которых, по словам вычетавшего, русским солдатам отрезают головы. Фильм даже показался хорошим, я хочу сказать, не претендуя на интерсубъект, он мне понравился. Он обладает всеми качествами хорошего боевика, держит в напряжении; но он не боевик, он построен на основе непрерывного мрака, который сейчас.
Так в фильме Алена Ресне и Маргерит Дюра "Хиросима мон амур" (из-за прослушивания новой песни Гребенщикова вспоминается старая и хочется неприятно (в данном контексте) пошутить) история любви построена на известных событиях (это не спекуляция темой, как, например, у Шпильберга - я знаю, с кем я спорю), причем на экране мелькают изуродованные трупы и на некоторых сценах люди выходят из зала, а фильм про любовь.
"Война" тоже про любовь, там красавица (я знаю, с кем я спорю) Ингеборга Дапкунайте.

Я нахожу здесь старых друзей, мне приятно читать их дневники, и я думаю о том, что, возможно, всё таки, не только для себя эти заметки (то есть, надо писать меньше и по делу, как в письмах родственникам).

Скоро осень, всё изменится в округе.
hoof

Плачущий Босх

На этом не закончится день.

Возле моего жилья (я обязан пройти мимо несколько раз в день) - экспериментальная школа Берри (?). На школьном заборе висят раскрашенные куски фанеры. Я обязан думать мимо этих кусков.
Вероятно, кто-то что-то вырезал и оставил.

Когда мне было мало лет, на уроке "Труды" мои одноклассники вырезали лобзиком забавные фигурки и сдавали их на оценку. Я не умел вырезать лобзиком и портил себе руки, особенно если нужно сделать внутренный контур. Я подобрал чьи-то обрезки и раскрасил фломастерами, загладил края наждачкой и нарисовал детали какого-то сооружения и сдал на оценку.

Дети из экспериментальной школы сделали это не по принуждению. Где они собрали куски фанеры? Они очень ярко раскрасили их и сделали из каждого (в среднем, размером с большую собаку) отвратительного урода, чудовище, расположение органов и частей тела которого продиктовано прихотью метафизического вырезывателья лобзиком, которому до них (ни до экспериментальных детей, ни до уродов) нет никакого дела, и он, если следовать моему ходу мыслей (что я делаю непроизвольно? произвольно?), просто халатно транжирил материал.
Мне ещё ни разу не удавалось улыбнуться при виде этих калек. Нет смысла даже их считать, их слишком много, даже если бы они существовали только в моей голове. Они неестественных детских цветов.
Даже существование гипотетически совершенных сопряженных творений не утешает ни меня ни уродов. Следует думать, что уродам уготована гораздо более долгая жизнь на заборе.
Как они скалятся.

Если бы Босх с Браунером занялись акционизмом...

К тому же, школьная стена за забором покрыта синими масляными отпечатками детских ручек, как в александрийском детском борделе. Не то чтобы на самом деле "к тому же", но между прочим. В таких борделях, если верить литературе, сонмы полуслепых детей в полной темноте за деньги насиловали клиентов.

Так во сне моего разума отображается полет детской фантазии учеников экспериментальной школы Берри, или как её там.