hoof

тридцать лет вадул-сирет

Однажды летом, когда я купил билет на самолёт, и моя тоска по любимой усугубилась от внезапной несоразмерности времени и расстояния, я свернул с привычного пути и сел на лавочку в скверике, незнакомом из-за его близости к прямой дороге от станции электрички. Рядом со мной ворона извлекала из подвесной урны остатки чьего-то обеда, ребёнок в вязаном чепце, удерживаясь за край своей коляски, ковырялся в газоне, подростки чокались гаджетами и бутылочным пивом, какой-то старичок, пройдя до середины сквера, остановился и потерял направление, порыв ветра сорвал с ветки платана кусочек полиэтилена и уцепил его на ветку другого платана.

Я подумал, что через неделю присяду здесь же, время выровняется с расстоянием и растворит тоску, острое желание изольётся в воспоминание, которое в этом сквере ничего не отражает, разница между мной сидящим и мной сидевшим – от силы полтора миллигераклита, тихая сапа. Так всё и произошло. Ребёнок, ворона, старичок, подростки, я и ветер: кто из них был там в первый раз, ante, а кто в следующий, post? Время держит меня как лемех в дышле, лицом в борозде, оборачивая то, что могло быть, в то, что было; время и есть это дышло, – камни и корни бороздят моё лицо, земля набивает рот. Память о недоступных вещах колосится и ждёт косы.

Накопив с тех пор довольно гераклитов, и прочитав эссе Уи. Г. Гэсса про влияние, я пришёл к выводу, что два стихотворения, приведённые ниже, суть об одном и том же, сочетании необратимости и прерванности, неотвратимого и непредсказуемого.

Collapse )

—Сноска к ничему: Лет двадцать назад в женской общаге Техниона мы (кто бы это ни был) читали вслух с непредсказуемыми перерывами на хохот* невесть откуда взявшиеся русские порножурналы без картинок, где то, что Набоков называет "сырой ложбиной", называлось "мокрой лоханкой". Казалось бы, совершенно ведь то же самое. Задумайся, читатель, о поэтическом регистре. Так, бывает, совершая emendatio, пишет иной комментатор: "такую редакцию невозможно принять, так как выражение лишено было бы надлежащей поэтичности", и затем помечает слово "елозили" т. н. крестами отчаяния.

—* На столе стояла чашка с чаем, нитка между пакетиком и жёлтым ярлычком была обернута вокруг ручки троекратно, окрашена коричневым цветом до середины второго оборота, по лестнице поднимался сосед, тряся перило, на котором стояла пепельница, от чего воткнутый туда бычок, замазанный помадой, принял горизонтальное положение, в небе курлыкали гуси, я щёлкал ногтем об край бороздки в жетоне для стиральной машины, который лежал у меня в кармане.
  • Current Music
    Усатый Шанкр "Между нами десять килогераклитов" (Моглобытность)
hoof

эпидемия снежный буран космоса черные дыры

У меня есть примерно 140 пластинок.
Они внесены в каталог и пронумерованы.

Я покупал их в разное время, в разных местах и по разным причинам; некоторые новые, тяжёлые, как асфальт, и с хитрой картинкой прямо на виниле, некоторые потёртые в подклеенном конверте без нижнего белья. Есть две-три сорокапятки (одна малоформатная), есть пластинки с "калитками", плакатами и вкладками с академическими разъяснениями. Есть несколько с полуотсохшими библиотечными номерками и врезками в конвертах, через которые проходила какая-то казённая рейка. На некоторых конвертах следы жидкостей и порошков. Некоторые пластинки с такими узкими дырочками, что приятная упругость винилового диска отзывается в пальцах испугом. Царапины почти везде неглубокие, так что обычно достаточно вовремя топнуть в недоумении.

Collapse )

В этом смысле, читатель, и шум дождя не худший собеседник.
  • Current Mood
    five leaves left
hoof

вырасту и тоже стану глазастой девочкой

Однажды я придумал писателя: мне надо было зарегистрироваться на каком-то сомнительном сайте, и я написал туда, что меня зовут Horacio Quiroga. Орасио я взял из Кортасара, а Кирога была Елена, которая лежала у меня на стиральной машине, и которую я до сих пор не читал дальше, чем "ladraban los perros", и стиральная машина у меня теперь другая. Через некоторое время я попытался вспомнить, как назывался сайт, и зачем он мне был нужен, и погуглил Орасио Кирогу, который оказался чёрно-белым мёртвым мужиком в бороде и сапогах, с пилой или веслом в руках и джунглями на заднем плане. То, что я потом узнал о нём и о его "excelente y abundante obra literaria" (Olga Zamboni) немедленно воодушевило меня на учреждение читательского клуба с тремя-четырьмя обаятельными сотрудницами из соседнего офиса и прочтение на испанском языке сборника рассказов "о любви, безумии и смерти", лучше которых я читал рассказов мало. Это впечатление подтверждает посвящение из недавно попавшегося мне у букиниста потрёпанного томика этих рассказов:

Collapse )

Соне посвящается теперь эта песня:



Сантьяге посвящается эта песня:



Если вам нечего читать, придумайте себе писателя. Или пойдите порисуйте.
  • Current Music
    Филеймон МакЛеод - "Посещение быка из Куальнге" (из сборника "Весна в Куальнге")
  • Tags
    ,
hoof

что-то нежное

Меня недавно пожурили в шутку: ты даже в пионерском лагере не был ни разу[, что ты знаешь про жизнь?]

Но я был. Я не знаю, добавляет ли это что-нибудь к моему жизненному опыту, и что мой жизненный опыт обозначает для меня или для других, более или менее интересующихся мной, и какая разница.

На данный момент от пионерлагеря "Костёр" под Полтавой, где я провёл шестнадцать дней в августе, кажется, 1990-го, в моих воспоминаниях осталось что-то вроде набора открыток, ярких и весёлых. Я хочу их рассыпать.

Collapse )

Несмотря на то, что евреи были разновозрастными, руководству "Пинтеле" удалось договориться с руководством "Костра" о том, чтоб мы там оставались одним "отрядом". Я думаю, на это ушла большая часть рублей из жестянки, потому что договориться с руководством пионерлагеря о чём бы то ни было во время моего пребывания в "Костре" было невозможно.

Collapse )

Навеселившись, мы разошлись по палатам. Спать в зале на две дюжины человек на растянутых пружинах для меня было ново и интересно. Существование за стеной второй такой палаты, наполненной женским составом "Пинтеле", куда мы по исконным законам лагерного быта должны будем скоро полезть, чтобы "мазать", уже начинало будоражить. Местные объяснили нам, что перед тем, как лезть мазать, надо нагреть зубную пасту обязательно в яйцах. Мы тренировались, тюбики больно кололись, но мы представляли себе, как и где мы будем мазать, и терпели.

Collapse )

После курения мы возвращались в палату и тихо лежали на пружинах, иногда перешёптываясь и спрашивая у Арбуза, не обоссался ли он уже. Было нормально, никого ни разу не наказали. Моя школьная подруга мне рассказывала в пикантных ситуациях, что когда она была в пионерлагере (другом), то девочек за шум во время тихого часа заставляли в трусах стоять перед открытой дверью в палату мальчиков с подушкой на вытянутых руках, пока они уже не могли. Это было интересно слушать, "у нас" такого не было. Почему-то я представлял себе пионервожатую в таком дистрессе, а не девочек из еврейского отряда.

Collapse )

Collapse )

Collapse )

В израильском интернате всё было гораздо интереснее и дольше, но жизненный опыт, похоже, любит не интенсивность и длительность, а новшество и свежесть. Воспоминания, в которых я не уверен, я не стал записывать; разве что не уверен, что наша преподавательница в хоре была болезненная и носила шаль, а гитарист косил; возможно, я их путаю с мамашей близнецов или с учителями музыки из интерната, Борисом и Людой, что ли, или Светой.
hoof

salt and paper

Книги, прочитанные в недалёком прошлом, под моим бешамелем:

Hank Green, An Absolutely Remarkable Thing

Collapse )

Collapse )
Mirabile dictu, я помню, как читал это место в первой главе, и мне это даже нравилось. A remarkable thing to consider, как говорил один персонаж.

Mercé Rodoreda, La plaça del diamant

Collapse )

Collapse )
"Мать Кимета" - это свекровь, а иерихонскую розу она принесла к родам, потому что суеверная.

Саяка Мурата, Convenience Store Woman

Collapse )

Collapse )

Чезаре Павезе, Tra donne sole ("Among women only")

Collapse )

Collapse )

Мартин Эймис, The Rachel Papers

Collapse ) (курсивы мои):

Collapse )

Именно эти милкмены, их внедрение и осторожное, точное задействование, а не словарный запас и самоуверенность выдают литературный талант юмориста.
Этот метод напоминает мне любимый фильм Йоса Стеллинга "No Trains No Planes", в котором глубокая, трагичная, переломная сцена сопровождается невероятно гротескной телевизионной передачей (тоже, кстати, в пабе, где и сыгран весь фильм). в которой участник из публики изо всех сил пытается надуть какую-то огромную пёструю вещь.

"Записки о Рейчел" я, дочитав, оставил лежать в публичном месте с неприятным ощущением человека, который мстит всему миру, отравив булочки (это, кажется, из телесериала "Богач, бедняк"), но первым после меня читателем оказался ливень, предотвратив отравления.

Реймон Кено, Les Œuvres complètes de Sally Mara

Collapse )

Collapse )
hoof

случай на ул. министра финансов

По широкой улице, мощёной берлинскими ромбами, нам навстречу идут три пожилые женщины в пёстром, разном: солнечно, но воздух прохладный. Одна прижимает костлявыми скрепками фалды вязаной кофты к бёдрам, у другой – кофейная рябь над краем сарафана с грубыми цветами, и шлёпанцы щёлкают о пятки испанскими синкопами. Третья уже за краем моего поля зрения, когда вторая, панически прищёлкнув, спотыкается о вздыбленный угол ромба и только засчёт структурной идиосинкразии скелета не соприкасается с неровными плитами более резко, чем позволительно для непрерывного поддержания жизненно важных функций.

Пока исторгнувшиеся от сотрясения костей обрывки эктоплазмы стягиваются обратно в организм, женщина замирает в сложном воздушном равновесии, как нечто многоэтажное, повешенное на край.

В это время опередившая её подруга в кофте слегка приседает, наклонившись, и ударяет себя по коленям; тяжёлые вязаные фалды распахиваются книзу, как будто освобождая огромный выдох. В некотором отдалении копошится третья. Поднимается жуткий порывистый шум, и я понимаю, что все трое буйно веселятся, выкашливая геологические слои своего исконного дыхания. Вдоволь насмеявшись, потыкивая друг друга локтями в бёдра и влажно пожёвывая, старухи собираются и приводят в движение все шесть нижних конечностей.

Расстояние между нами увеличивается, что-то отматывается и повисает, подрагивая над неровными плитами в такт моим шагам.
  • Current Mood
    котлеты
hoof

38': Киноленты с нагрузкой и видеоролики музыкального характера

Случайно посмотрел: Росселлини / Росселлини // Казан / Казан // Фуллер / Фуллер.

Все эти фильмы основаны на относительно документальных (т. е. с разной степенью достоверности и под разным углом документированных) данностях, и все ищут художественные способы донести документальный материал. Везде есть т. н. "социальный комментарий", но я не силён в этом и подспудно стремлюсь анализировать подачу, а не рациональное высказывание – оно само по себе, с моей точки зрения, редко несёт достойную художественного произведения оригинальность.

Collapse )

Вот тридцать восьмые минуты этих фильмов (когда я сварганил эту таблицу – совершенно без задней мысли – оказалось, что кадры красиво зарифмованы):

Collapse )

Ещё вот что: в фильме "Обнажённый поцелуй" героиня с детьми-инвалидами исполняет неожиданно трогательную песню. Меня раздражает детское пение, но Тауэрс поёт душевно, и колыбельная мне напомнила две других песенки, одну я приведу в любимом исполнении группы "Катушка индуктивности", а другую в относительно оригинальном для "trad.", хотя советским детям она лучше знакома по альбому ВИА "Коммунизм".

В них во всех есть какая-то сходная совокупность музыкальных элементов, которую я не умею назвать. С другой стороны, если бы я её умел назвать, может, она бы меня и не трогала.







hoof

Это знает моя метанойя

В лекции "The Poetic Principle", которую Эдгар По прочитал в Провиденсе незадолго до смерти, и которую после его смерти напечатали в Home Journal (#36, 1850), он говорит:

In the compass of the English language I can call to mind no poem more profoundly — more wierdly imaginative, in the best sense, than the lines commencing — “I would I were by that dim lake” — which are the composition of Thomas Moore. I regret that I am unable to remember them.


Здесь есть противопоставление "call to mind" и "remember"; у По очень отчётливо получается первое, и не получается второе. Лекция была записана (потеряна, как водится, или украдена и потом записана снова) перед чтением. С одной стороны, возможно, что у него не было копии, а по памяти записать всё точно не выходило или не хотелось: даже в названии он немного начудил. С другой стороны, противопоставление достаточно явное.

Что же "пришло ему на ум"? Его собственное мнение, зафиксированное в памяти, избавившейся от возбудителя? Или какое-то особенное для каждого сочинения качество пережитого "поэтического чувства", "a certain, petulant, impatient sorrow at our inability to grasp now, wholly, here on earth, at once and for ever, those divine and rapturous joys, of which through the poem [...] we attain to but brief and indeterminate glimpses" (там же)?

Мне одновременно трудно Collapse )

Но вернёмся к ягнятам. Я действительно могу вспомнить гораздо больше некоторого жёнесеква, чем слов из моих любимых стихотворений. Хаусман? Be still my soul be still... всё. Эйми Лоуэлл? Помню, кажется, название, что-то про мартовский вечер. Buckle! из Хопкинса. Что-то там про шесть часов вечера, бычки и палую листву у Элиота. Худ? Клэр? "бланши ля кампанье"? "монсамблябль, монфрер"? "пасси тарди и ленти"? "заканта весавта"?

Не говоря о прозе. Что же это значит: "я читал книгу", "я люблю эти стихи"? Соглашаться ли с постылым Чомски, что у "пришло на ум" и у "call to mind", несмотря на разницу в конструкциях, одна и та же "глубокая структура"? Что Льву Толстому не надо было писать "Анну Каренину"? Я не могу найти цитату; может, это не у Толстого спросили, что он хотел показать своим романом, на что он ответил, что если б он знал, то и не писал бы?

Зато Шкловский пишет в заметках о Достоевском ("За и против", "Преступление и наказание"):

Сам художник и в начале произведения не знает, к чему он придет, если бы знал, то ему и не надо было бы писать; он бы дал результат, но результат этот вне художественного произведения не существует.


Мы помним никакой не результат, даже если успели растворить всё произведение в хлорке своего суждения о нём.

У меня был сосед по подобию общежития, Жора, и он, съездив впервые в Париж, сообщил, что ему нужно 4 часа, чтобы потом научиться узнавать 80% произведений в Лувре. У Жоры была феноменальная память. Но что смог бы "узнать" по собственной памяти Жора, не увидев снова тех произведений, с которыми он ознакомился в Лувре?

Что же вспомнил Эдгар По, когда он не смог вспомнить "строки" своего любимого стихотворения? Что именно вспоминаем мы, когда говорим "я вспомнил её лицо", не умея ни нарисовать его, ни даже толком описать?
  • Current Music
    Левый громкоговоритель "Грязно-белый шум"
hoof

пишущие головы и секс в магазинах: драма для окончательной школы

Я пытался найти сочинения школьников о "Говорящих головах" Алана Беннетта; это, наверно, было бы интересным чтением, потому что эти монологи написаны, пожалуй, не для детей, и их попадание в школьную программу по литературе – скорее, дань шедевру, чем необходимое для подростка чтение. Вероятно, основной стимул составителей школьной программы по литературе – запихать в человека всё достойное прежде, чем он перестанет читать. После чего человек, скорее всего, перестаёт читать.

С другой стороны Collapse )

Как бы то ни было, Collapse )

Как бы то ни было, Collapse )

Стивен Фрай, Collapse ) дала мне повод переосмыслить моё убеждение, что "я не умею читать драму".

Наверно, мой орган Collapse )

Здесь для смягчения тона цитата из Кристофера Дюранга, который писал (пишет), кроме прочего, короткие абсурдистские комедии. Про пародию на Теннеси Уильямса под названием "Desire, Desire, Desire" он говорит в предисловии:

During rehearsals I thought it was good, but in front of the audience it seemed not to work. Either there's something wrong with the piece or the actress playing Blanche spoke way too slowly. Or both. [...] There are parts of it that are funny and maybe it can work in production; I don't actually know.


И тут же для наглядности скетч по пьеске Дюранга из "Шоу Керол Бёрнетт", сыгранный Робином Уильямсом, который сымпровизировал почти половину (качество уступает количеству, но вариантов нет):



Драма попадает Collapse ) (не уверен, куда вставить в этой цепочке перевод, но куда-то его обязательно надо всунуть; в комментарии обоснованно подсказали, что в данном случае ему место между драмой и постановкой).

Подводя итоги: чтение пьес Беннетта на бумаге – это сюблим (как называется удовольствие от произведения искусства?) и очень смешно. Но движения души, которые возбуждает, скажем, Мегги Смит в "Bed Among the Lentils", никаким чтением не заменимы.



Надо сказать, что именно об этом монологе я вспомнил из-за писателя по имени Кларк Блез. Collapse ) отдаётся лавочнику, который приехал с Западного Берега Реки Иордан:

And then he does something very strange. He pivots, facing me, then throws his arms out straight like a scarecrow, and snaps his fingers. He’s dancing.

[...]

“Come with me upstairs,” he says, and I follow.

The word “seraglio” comes to mind, a word I’ve never heard, or used, but I think I know its meaning. Have I been banished to a seraglio, or did I, a free, forty-one-year-old woman, willingly allow myself to be swept up by passion? It is a room of rugs; Persian carpets double deep on the floor, durries on the walls and ceiling and draped across the bed and chairs. It is an urban tent on the second floor rear of a Palestinian-California grocery store. A fan throbs overhead. There is no window. When I go to rug stores I always feel like lying down on the pile of carpets; a tall stack of rugs is the perfect mattress. I grow drowsy in their presence; maybe there’s something in the dyes that affects the eyes, or maybe it’s something older and deeper, something ancestral perhaps, the memory of windowless tents and carpets. My Dimple Kapadia eyes are losing their luster, the eyelids are descending and I settle myself on the wondrous bed, plush with carpets.

He is over me, in me, around me, in seconds. My eyes are closed but I feel his hard hands and thick fingers unbuttoning my blouse, my skirt, and his hairy back, his mustache — the urgency — and I recognize that same thing in myself, I claw at everything I feel and I hear the popping of buttons, the ripping of cloth.


Мегги Смит Сюзан, жена викария, страдающая алкоголизмом, позволяет совершить над собой нечто подобное индийскому лавочнику помоложе по имени (и фамилии) Рамеш, тоже в магазине и тоже upstairs:

Mr Ramesh has evidently been expecting me because there’s a bed made up in the storeroom upstairs. I go up first and get in. When I’m in bed I can put my hand out and feel the lentils running through my fingers. When he comes up he’s put on his proper clothes. Long white shirt, sash and whatnot. Loincloth underneath. All spotless. Like Jesus. Only not. I watch him undress and think about them all at Evensong and Geoffrey praying in that pausy way he does, giving you time to mean each phrase. And the fan club lapping it up, thinking they love God when they just love Geoffrey. Lighten our darkness we beseech thee O Lord and by thy great mercy defend us from all perils and dangers of this night. Like Mr Ramesh who is twenty-six with lovely legs, who goes swimming every morning at Merrion Street Baths and plays hockey for Horsforth. I ask him if they offer their sex to God. He isn’t very interested in the point but with them, so far as I can gather, sex is all part of God anyway. I can see why too. It’s the first time I really understand what all the fuss is about.
[...]
Mr Ramesh who once [...] put make-up on his eyes and bells on his ankles, and naked except for his little belt danced in the back room of the shop with a tambourine. [...] who one Sunday night turned his troubled face towards me with its struggling moustache and asked if he might take the bull by the horns and enquire if intoxication was a prerequisite for sexual intercourse, or whether it was only when I was going to bed with him, the beautiful Mr Ramesh, twenty-six, with wonderful legs, whether it was only with him I had to be inebriated.


Видимо, задние помещения ориентальных лавок как порочный локус сладости и счастья для фрустрированных женщин – это такой топос в англосаксонской литературе. Или Блез ссылается на Беннетта.

Upd. Внимательные френды caldeye, utnapishti дополняют список соитий на мешках с товаром в подсобке "немыслимым совокуплением" из Салмана Рушди, которого я не читал, потому не знаю, насколько оно порочно, и кто там фрустрирован. Но сочно, конечно, как ему не стыдно.

They came down from those high stacks with more than their clothes smelling of spice. So passionately had they fed upon one another, so profoundly had sweat and blood and the secretions of their bodies mingled, in that foetid atmosphere heavy with the odours of cardamom and cumin, so intimately had they conjoined, not only with each other but with what-hung-on-the-air, yes, and with the spice-sacks themselves--some of which, it must be said, were torn, so that peppercorns and elaichees poured out and were crushed between legs and bellies and thighs--that, for ever after, they sweated pepper'n'spices sweat, and their bodily fluids, too, smelled and even tasted of what had been crushed into their skins, what had mingled with their love-waters, what had been breathed in from the air during that transcendent fuck.