Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Category:
  • Location:
  • Mood:
  • Music:

short story buffet #5

José Lezama Lima, Cangrejos, golondrinas (Крабы, ласточки)
Эпитеты, однокоренные со словом "сон", применительно к текстам, фильмам и другим артефактам раздражают меня неимоверно. Но рассказ Лимы гуляет по снам персонажей совершенно явно, то называя вещи своими именами, то не стесняясь называть их совсем другими именами, и время от времени погружаясь в какой-то собственный сон. И слово "сон" и однокоренные с ним испанские слова пробиваются на поверхность текста звонкими пузырьками.
Беспокойная и упрямая логика, связывающая весь этот поток во время чтения, не мешает ему разбиться и расползтись, когда процесс чтения оканчивается. Тем не менее, попробую описать сюжет (главное в этом описании понимание, что оно поможет оттолкнуться от противного):
Кузнец (возможно "грек или потомок греков") выполняет работу для филолога - куёт узду для молодого коня, принадлежащего сыну его любовницы. Кузнец идёт к филологу взять за работу деньги. В патио у филолога он обнаруживает седло с табличкой, покрытой закорючками, напоминающими альхамьядо, и гладит её пальцами. Тут является возмущённый его действиями домоуправитель и вместо надлежащей мзды одаряет кузнеца с балкона изощрёнными ругательствами, в суть которых я пока не в состоянии вникнуть ("Orosmes, soplillo malo!"). Между этим событием и следующими в повествование вводится жена кузнеца, да так, что далее не всегда понятно, кто из них подлежащее. Когда упрямый кузнец снова идёт к филологу, управдом стушёван присутствием жены филолога, которая объясняет, что её муж в данный момент обсуждает с багамским метеорологом влияния бирманской литературы во втором веке от Р.Х., и что у неё нет денег заплатить, но заплатить она всё равно хочет, и чтоб кузнец следовал за ней. Жена филолога приводит кузнеца в ледник, где висит окорок, и отдаёт ему окорок, который он тащит домой и вешает на крюк. Жене кузнеца, привлечённой, видимо, запахом мяса, падает с окорока на грудь капля крови, вследствие чего она вместе с текстом заболевает мрачной опухолью и идёт лечится к религиозным деятелям, и всё становится немного странным.

(Испанского я не знаю, поэтому перевод плохой и поправки приветствуются.)

La esposa se desabrochó, esperando el regreso del herrero para hacer cama. Desnudo se acercó a la pierna de la res, la contempló, acariciándola con los ojos desde lejos. La pierna trasudó como una gota de sangre que vino a reventar contra su seno. No reventó; al golpe duro de la gota de sangre en el seno sintió deseos de oscurecer el cuatro antes de que regresase el herrero. Sintió miedo de verse el seno y miedo de ver el esposo. El sueño, uno al lado del otro, los distanció por dos caminos que terminaban en la misma puerta de hierro con inscripciones ilegibles. Cierto que ella erá analfabeta; él, había comenzado a leer en griego en su niñez; a contar los dracmas limpiando calzado en Esmirna y había hecho chispas en los trabajos de la forja colada en la villa de Jagüey Grande. Cuando dormía, después que había penetrado con su cuerpo en su esposa, diversificaba su sueño, ocurriéndosele que recibía un mensaje de Lagasch, alcalde de Mesopotamia, comprando todas sus cabras. Al terminar el sueño, soñaba que estaba en el principio de la noche, en el sitio donde se iniciaba la inscripción de los soplos benévolos.


Супруга разоблачилась, ожидая возвращения кузнеца для отхода ко сну. Обнажённая, она приблизилась к говяжьему окороку и смотрела на него, поглаживая взглядом издалека. На поверхности окорока, словно испарина, появилась капля, похожая на кровь, и сорвалась, чтобы разбиться о её грудь. Но не разбилась; когда капля крови сухо ударила грудь, она почувствовала желание потушить в комнате свет прежде, чем вернётся кузнец. Стало страшно посмотреть на грудь, стало страшно увидеть мужа. Сон лежащих рядом супругов уводил их друг от друга двумя дорогами, которые оканчивались одной и той же железной дверью, покрытой непонятными письменами. Она, конечно, была неграмотна; он же начал читать по-гречески в детстве, считать драхмы чистильщиком обуви в Смирне и высекать искры, трудясь у литейных печей в поселке в Хагуэй Гранде. Засыпая после проникновения его тела в супругу, он видел разнообразные сны, ему казалось, что Лагаш, градоначальник Междуречья, сообщал ему письмом о покупке всех его коз. Когда сон подходил к концу, ему грезилось, что он достиг истоков ночи, места, где начинается запись благожелательных дуновений.



Diane Williams, Vicky Swanky Is a Beauty

Довольно интересно, должно быть, сравнить Дайен(?) Уильямс с Лесамой Лимой, потому что несмотря на то, что сравнение напрашивается, у них мало общего. В то время как Лима выращивает в деформированном подземными течениями ландшафте экзотические растения с ядовитыми ягодками, Уильямс занимается речевой буффонадой: показывает на грушевое дерево - хотите?, а потом угощает целлюлозой. Я только что читал её вслух картошке в нехитрой кастрюльке с кипящей водой, и картошка неведомым образом вышла отвратительной.
В книжке "Вики Суонки..." 119 страниц, и большинство из них белые, издало её Максвини, а сама Уильямс издаёт авангардный литературный журнал NOON. Мне кажется, что всё это отражает наследие формации под названием L=A=N=G=U=A=G=E, преимущественно поэтической, но сказать об этом больше значит подставиться и упасть лицом в грязь в силу недостаточно толстой компетенции.
Некоторые пассажи (а у Вильямс, в общем, все "рассказы" на микро- и макроуровне состоят из пассажей) стилистически очень напоминают мне недавно переведённые на англ. рассказы Лиспектор, которая тоже (местами!) позволяет себе (с удовольствием для себя и читателей) отвлечься от кройки на шитьё.
Да, говорит Уильямс в интервью (которые подобные авторы должны сами брать у подобных авторов, иначе интервьюеры незаслуженно кажутся ещё большими дегенератами, чем рассчитывали), я люблю клише, я с ними работаю. Да, продолжает она, я записываю то, что не позволила бы себе сказать вслух. Однако она читает свои тексты вслух, и выходит прекрасно. Я тоже пробовал, получается лучше, чем про себя.
Чтобы не было недоразумений: мне было смешно, интересно, и очень понравилось. Как говорит один корреспондент, "рекомендую".

Это целый рассказ, называется "Defeat":

One Healdsburg Taxicab arrived while she put three wide, wide pieces of paper into her waste can. A peculiarly restricted number of flowers had been cast into the vase and Julius Minx is now here and he exceeds our space.


И ешё кусочек для скабрезности:

She was counting her fingers. She said she couldn’t get the neighbor’s penis to do anything.
As a matter of fact, I couldn’t get his penis to do anything either. It hung like a mop or it had a life of its own. How it came up in the first place, I don’t know. He couldn’t get my vagina—I wanted to say—to utter a word.


Leopoldo Alas (Clarín), Doble vía (Supercheria y otros relatos)
Рассказ о том, как "тяжёлый на слово" политический мудак добивался места в кабинете министров; про автора знаю крайне мало (т. к. не знаю испанского): классик литературы и публицистики, крайне продуктивен, умер рано, потому что много болел. Книготорговец Альваро из Ламанчи сказал мне доверительно (когда я стоял перед ним с книжкой Кларина в руке), что после войны испанская литература поделилась на тех, кто пытался писать, как Джойс, и тех, кто пытался писать, как Пруст. Несмотря на то, что он меня в первую очередь утешал по поводу моей неспособности дочитать книгу "Время молчания" Луиса Мартина-Сантоса, я думаю, что он имел в виду желание испанских литераторов бежать от начал, положенных Леопольдом Аласом.
Как бы то ни было, проза у Кларина кусачая, как свитер, и всё написано так, как будто он вместе со всеми персонажами всё время нюхал кокаин, фрагментарно и с миллионом перевёрнутых знаков препинания. Либо кокаин для нюхания был уже тогда в чести и употреблении, либо сравнение совершенно идиотское, и поведение современных политиков не изменилось с тех пор независимо от того, что они нюхают.
Ещё чуть-чуть испанского. Чтобы показать, как чужда мне эта тематика, я переведу всю политическую географию совершенно неверно.

Orador, ¡no! La mayor parte de los paisanos suyos que habían sido expertos pilotos del cabotaje parlamentario habían sido premiosos de palabras... y listos de manos. ¡La corrección! ¡Fíate de la corrección y no corras! En el salón de conferencias, en los pasillos, en el seno de la Comisión, en los despachos ministeriales, Arqueta era un águila. ¡Cómo le respetaban los porteros! Olían en él a un futuro personaje.


Нет, не оратор! У большей части его соотечественников, опытных лоцманов парламентёрского каботажа, слова выходили с трудом... но ловки были их руки. Корректура! Доверяй корректору и не спеши! В зале конференций, в коридорах, в Собрании, в кабинетах у министров, Аркета был орлом. Как его уважали портье! Они чуяли в нём будущую персону.


В конце концов, Аркете удаётся напялить мундир, но, красуясь в нём перед зеркалом, он видит, как за его спиной другой политик "проделывает с розовыми щёчками его жены то, что предыдущей ночью сам Аркета творил с менее свежими щёчками супруги президента". Надо представлять себе сидящих рядом на кровати любовников, один из которых, напрягая шею и собирая покрывало в кулачок, целует другого в шёчку, потому что это 19в.

Richard Ford, Quality Time (The Multitude of Sins)
Когда я пытаюсь понять, о чём пишет Ричард Форд, то мысли уводят куда-то в сторону от любви, которая всегда на переднем плане. Речь ведь идёт о любви. В этом рассказе есть даже половой акт с точки зрения героя. Сюжет состоит в том, что у героя заканчивается пятидневный гостиничный роман с художницей. Герой, здесь и пассим, пытается научиться понимать процесс актуализации окружающего мира. Он этим занимается в профессиональном плане, будучи журналистом. Но его окружает месиво, восприятие остаётся на безопасном расстоянии, и актуализация протекает как-то мимо. Форд (или его герой) вводит понятие "failed actuality" (название его лекции, на которой он знакомится с героиней), пытается, прикрываясь своим журнализмом ("мы уже не знаем, что на самом деле важно, и нам нужно об этом говорить") понять, как он пытается понять всё, что происходит вокруг: смерть пешехода под машиной, смерть Дианы и смерть жены друга, войну, свою любовь к незнакомой, немного неприятной женщине. Важные, большие, в общем, темы. При всём этом философском разгуле (философическое направление рассуждений напоминает мне работы о кино), Форд изумительно приземлённый писатель. Всё происходит здесь и сейчас, и роль его как автора, кажется, в том, чтобы мучать героя "актуальностями", от которых тот отгораживается, как может ("только оставаясь собой, можно позволить себе неуверенность", "мы должны контролировать наше видение мира", умалчивание, характеризация сексуального поведения партнёрши, постоянное место жительства в нескольких городах и странах одновременно), но в конце концов оказывается без шапки на морозе (и сам это замечает). Вероятно, это и о писательской работе. При этом сам Форд говорит в интервью, что никогда не заставляет своих героев действовать каким-то определённым образом, оставляет им свободу выбора. Им от этого не легче.

Outside on the cold Avenue they walked to the restaurant she preferred. Not far—Walton Street. She liked going to one place over and over until she tired of it and then would never go back. The wind was gusting. Lights up Michigan glittered. Traffic hummed but was thinner. The canyon of buildings seemed festive, a white background of night light and the startling half moon nearly lost in hazy distance. A skiff of snow had blown against the curbs. Heavy coats a must. Wales felt good, at ease with things. Unburdened. Not at all unstrung.


В следующих сериях: Николь Краусс (Кросс?), Джон Эдгар Уайдмен, Гаррисон Кейлор (Килор?), Марсель Швоб (опять!), Уильям Тревор, Никола Баркер, Юдора Уэлти и пьянющий ФСФ.
Tags: diane williams, jose lezama lima, leopoldo alas, richard ford
Subscribe

  • угрюмая радуга

    Перед чтениями Дельфинова и Дарьи Ма невнимательно наблюдал из-под строительных лесов, придающих структурность пространству у входа в "Квартиру 62",…

  • седьмая попытка поговорить с хренотенью на острые темы

    Начал с Пришвина. Оказалось, что Пришвин прав, и "не все знают, что самая-самая хорошая клюква, сладкая, как у нас говорят, бывает, когда она…

  • порыв

    Затесался в прекрасную компанию в новом полиглотском выпуске " Двоеточия": напечатался там по-английски. Для сопоставления представлены несколько…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment