Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

  • Music:

18 марта, мороз, все улыбаются

Дед в метро, полосатые складки засиженных брюк, живописная шерстяная шапочка илистого цвета; я читаю напротив, он смoтрит на меня, как на тортик. Наклоняется и говорит: Берг! (это назвaние моей книги) Берг! Я видел этот фильм сорок пять лет тому, хороший. Перечисляет голливудских актёров. Я, говорит по-английски, из Ирака. Выпрямляется, тыкает пальцем в грудь: Багдад! Недоверчиво: дойч? Я - Багдад. А, говорит, Хайфа? Радуется, мы двоюродные братья. Говорит что-то про Шератон в Тель-Авиве, и как хорошо было до войны. Я спрашиваю про семью. Говорит, нормально, видно, что не хочет меня расстраивать. Улыбается.


Вместо деда теперь мамаша с дочкой. Мамаша молодая, сферическая в целом и во всех частностях. На ней лёгкая шерстяная блузка со шнурованным декольте до того места, где у большинства - пуп. В декольте много розовой кожи в бугорках и прыщиках. Мамаша в хорошем расположении духа, поглаживает шарфик на шее, цокая статическим электричеством. Дочка лет 16-ти, по размеру гораздо меньше, в джинсах, у которых нет передней панели, ноги гладкие и красные от мороза. У обеих глаза цвета зимней речки, и нет головных уборов. Я в шапке, в бороде и в шарфе, тщательно заправленном в воротник пальто. Розовые колени, пересечённые джинсовыми нитками (справа внизу), розовые сиськи, пересечённые шерстяными шнурками (слева повыше). Дочка вдруг начинает петь, сложив ротик уточкой: туру-туру, и покачивая головой из стороны в сторону. Я поднимаю глаза, она улыбается: ямочки и куриные лапки. Я тоже улыбаюсь. Она продолжает: туру-туру. Мамаша тоже улыбается.

На светофоре меня сзади догоняют две девочки лет восьми, напевая дуэтом песню из маппетов: мана-мана; ту-ту-турурум. Я прислушиваюсь. Турурум, турурум, турурум, турурум, турум-тум-туру-тум! Поворачиваю лохматое рыло и говорю им хрипло: мана-мана! Молчат. Загорается зелёный. Я говорю, что - всё, что ли? Убегают далеко вперёд, размахивая сумочками, шнурками от пальто, поворачиваются, хихикают.

Молодой, с губами, как у муклы, лысый, татуировка на черепе: орнаменты в стиле Уильяма Морриса. Очень усталый, скребёт телефон. Освобождается место, протискивается, место занимают, огорчается: ну ёбтваюмать. Потом выходит полвагона, мы садимся рядом. "Граждане, готовьте билетики." Сидит. "Слышь, ты." Сидит. "Чувак!" Оказывается, покупает по телефону билетик. "Да на уже." "В следующий раз заранее покупай!" Едва заметная ухмылка.

В книжном две молодые израильские девочки сидят "übereck" и рисуют карандашом одна другую. К моему приходу портреты в общих чертах сформированы. Одна излучает уверенность в себе и сидит с обнажённой артистической натурой на всеобщее обозрение. Другая очень старается, высовывает язык почти до пирсинга в носу, трёт пальчиком штриховку, как будто, смотрясь в зеркало, замазывает прыщ. Жалуется: не у всех есть талант; все могут, но некоторым легче. Смотрит на подругу с уважением и мягким упрёком. Подруга (очки, приоткрытый рот, тяжёлый свитер) оставляет свою работу явно недоделанной, что-то кому-то пишет, потом говорит: пойдём, может, погуляем куда-нибудь, у меня такие планы. Та, что с пирсингом, грациозно изогнувшись, вглядывается в написанный подругой портрет, напоминающий раздавленного енота, которого нарисовал травматизированный увиденным пятилетний ребёнок. "А ведь как похоже." Отбрасывает свой альбом, хочет улыбнуться, но сохраняет серьёзность. Куда пойдём?

В кафе в Шёнеберге молодой человек занят книжкой, постукивает по обложке ногтями, крашенными попеременно в розовый и голубой. Я рассматриваю его чуб (мне негде сесть), он вздёргивает бровь и вызывающе смотрит на мой левый ботинок, потом принимает плаксивый вид и перестаёт постукивать. Я сажусь за столик к другому юноше (он спрятал голову в наушники и указывает мне на свободный стул так, будто похлопывает меня по плечу издалека). Вокруг разложены распечатки с карандашными метками, юноша стучит по клавишам, угадывается ритм звучащей в наушниках музыки. За дальним столиком напротив девушка с очень удивлённым лицом смотрит в ноутбук, не шевелясь. У неё огромные растопыренные уши и круглые очки, фасеточные от букв на экране. Она похожа на привлечённого голубым светом ноутбука белого мотылька. К человеку с разноцветными ногтями приходит друг и берёт его за руки. У друга аккуратно заштрихованное бородой лицо с жилистым носом, он смотрит первому в глаза, тянет к нему подбородок, но тот не отрывает взгляда от стола, от пола, от своих ног. В его раскрытой книге на столе чувственно, неспеша переворачиваются страницы. Ладони обоих молодых людей лежат на столе, одна в другой, открытые. Они обсуждают чей-то адрес, загадочно улыбаясь, так и не встретившись глазами. Потом один объясняет другому правила немецкого языка, формулируя их во множественном числе первого лица: мы говорим так, а так мы не говорим. У девушки захлопывается ноутбук, она упархивает. Юноша в наушниках волевыми жестами запихивает все бумаги и лептоп в рюкзак, подёргивая подбородком, обходит меня, кивает мне или музыке. Унылая официантка входит, смотрит, стоит, выходит. От этого кафе остаётся ощущение чьего-то незримого присутствия.

Турецкая забегаловка, гомон, ребята из-за стойки орут в зал: сезам?! аджика! лук класть? Везде какие-то подпорки, надписи, перегородки, тряпки. По телевизору футбол: бешикташ против баварии. Мужики едят, лузгают, смотрят, избоченясь. Я заказываю по-турецки, мне говорят "эфенди", я сам наливаю себе чай из самовара, оттопыриваю мизинец. Игрок бешикташа в телевизоре неуклюже пыряет мячом в свои, по-видимому, ворота, баварцы обнимаются небрежно, но душевно, мужики с едой и чаем показывают пальцами в телевизор и веселятся, хозяин за стойкой хохочет и складывает недотёртые грязным рушником мокрые тарелки в стопку куда-то под мойку. Игра продолжается, 2:0, мужики достают что-то из карманов прямоугольных кожаных курток, перетирают, жестикулируя. Прямо напротив телевизора светловолосый подросток с перманентно открытым ртом, не отрываясь от зрелища, ест с тарелки фалафель. Мужчины на экране останавливают игру и беседуют; один из них вдруг достаёт цветные карточки и идёт прочь, задрав голову, все бегут за ним, попрыгивая. Подросток рассматривает тарелку, решительно разрезает ножом шарик фалафеля пополам и намазывает его хумусом. Смотрит, как мужчина с карточками идёт обратно, остальные уныло катят мяч, оглядываясь. У подростка открывается рот, он тыкает вилкой в тарелку наугад, не попадает, продолжает тыкать, пока фалафель не начинает подпрыгивать и крошиться.

Я захожу забрать дочь; неуклюже топчусь в кухне в пальто и босиком: заходите, хотите кофе? они доиграют и придут. На полу сидит старшая, лет 12. Очень серьёзная: здравствуйте. На сахарнице изображён какой-то исторический перс, совсем стёрся, одни усы и розовый контур глаз под папахой. Я говорю отцу: вот скажи мне, Али, кто это? Я такого видел в ресторане Шаян. Ах да, Шаян, ну это генерал какой-то, шах там, я знаю? Выходит позвать детей. Старшая остаётся, прислоняется к косяку напротив: вы часто ходите в Шаян? Прибегает дочка: папа, папа, ещё пять минут? Что же, до свидания, говорит старшая, всего вам хорошего.

Tags: антибактериальный праздник
Subscribe

  • русские шорты номер восемь

    Не последовав советам не менее уважаемых оттого druzej и коллабораторов, я записал очень длинный рассказ Леонида Андреева под названием "Чемоданов",…

  • русские шорты ВИИ

    Сегодняшний выпуск сделан, ткскть, при живом авторе, а именно по любезному согласию автора новеллы "Ловцы" Романа Шмаракова (~12 мин., ~23 мегаб.),…

  • русские шорты sześć

    Некоторым может показаться странным рассказ Сигизмунда Кржижановского "Состязание певцов" (19'26", ~37mb), снабжённый моей нелепой тематической…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments