Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:

городские письма

В воскресенье в сильно разогретом микрорайоне время пересекать границы моей оседлости. В витрине закрытого книжного ("самый старый книготорговец в Берлине!") целая полка посвящена "прогулкам по Фриденау"; вдруг, на той же полке, "Who the fuck is Kafka?" - роман израильской писательницы про запретную любовь и т.д. Вокруг - закрытые магазины и пестрядь кафе, вывернутых наизнанку. Я провожу полчаса в тёмном пустом нутре одного из них, выглядывая наружу на томящихся в нагромождениях столов и стульчиков слепых от солнца горожан и гарцующих между ними контрастных официанток.

В витрине ойнотеки внезапно огромная сцена, выстроенная из лего; удивлённый масштабом, я не успеваю разобраться, что она изображает. К стеклу приклеено две бумажки: вырезка из местной газеты, в которой журналист, посетивший ойнотеку, описал эту самую витрину со сценой, выстроенной из лего, и записка от хозяев заведения, которые просят родителей следить за тем, чтобы дети не бились об стекло велосипедными шлемами. "Когда они молотят кулаками по стеклу, нас это тоже раздражает," - написано ниже.

Группы эфиопских христиан возвращаются из церкви, гомоня и припевая. Хромая девочка с теннисной ракеткой подхватывает и приподнимает мой взгляд на её перебинтованное колено. Длинная рыжая кошка в окне охотится глазами за насекомым, описывающим вокруг меня круги. Два толстых подростка в шлёпках, густо пахнущие дешёвой косметикой, строят друг другу глазки; их догоняет ребёнок с большой игрушкой в руках. Один из подростков встряхивает зеленоватой шевелюрой и обдаёт ребёнка (и меня) тёплыми каплями геля.

Буро-оранжевый квартал для благоустроенных рабочих эпохи полного развала кажется реальней, чем он есть на самом деле, потому что напоминает урбанную составляющую моих снов. На углах ризалитов - фрагменты карниза, настолько нарочито, систематично и функционально бессмысленно расставленные, что я останавливаюсь и долго наблюдаю за одним из них; чуть выше и ближе к внутреннему углу дома в зарешеченном окошечке с хилым кактусом вяло подрагивает тюлевая занавеска.

Между детской площадкой и футбольным полем зажато маленькое кладбище. Оно отгорожено сеткой Рабица, пахнет своей одной сосной и выглядит заброшенным, но внутри крошечного цветочного павильона свежие анютины глазки в пластмассовых коробочках. Грузная женщина с огромной лейкой со мной не здоровается; на кладбищах люди, как правило, не здороваются, и я до сих пор не знаю, обусловлено ли это каким-нибудь обычаем или суеверием. Кладбище погружено в непрерывный кошмарный шум автобана; не слышно, как хрустят под ногами шишки. На входе написано, что строго запрещено использовать резервуары с водой (примерно на каждые десять могил приходится широкий бетонный цилиндр, в котором, подёргиваясь, отражаются на фоне поросшего мхом неба бузина с бирючиной и протекающий кран) для разведения рыб и улиток. Затем приводятся параграфы из закона о защите животных и список почётных покойников. Я наклоняюсь, чтобы прочитать на надгробной плите надпись "право пользования истекло". В доме за забором кто-то открывает окно лестничной клетки, выдвинув большое белое плечо в солнечную невесомость над кладбищенской сосной. В раме окна дрожит стекло от шума трассы, виднеется и вздрагивает перило, за моей изогнутой спиной женщина угрюмо несёт лейку.

Мальчик среднего возраста играет с папой на детской площадке в мяч на бетонном теннисном столе. Они всё время попадают недодутым футбольным мячом в алюминиевую сетку, и из фонтана выпархивают мокрые воробьи. Фонтан выполнен в виде трёх багровых гранитных цилиндров, которые обливаются водой, как поршни машинным маслом. Мимо широкими шагами проходит молодая женщина с коляской. Большая родинка на бедре описывает синусоиды, ритмично прячась и выглядывая из-под джинсового края одежды. Женщина наклоняется над занавешенным ребёнком, дует на локон, в пройме темнеет едва заметная кромка пота, несколько светлых волос липнут к блестящей спине. Вспархивают воробьи, родинка прячется, коляска бесшумно катится по тротуару.

Все улицы ведут в светлое салатовое безвременье. Я пью кофе в булочной и смотрю на главный элемент её оформления: на узкий карниз за обтянутым кожезаменителем стационарным диваном помещён деревянный кукольный стульчик. Чтобы он удобно опирался на спинку дивана, у него отпилены передние ножки. Поскольку они отпилены неровно, он косо наклонён вперёд, от чего немного беспокойно, потому что на нём стоит керамическая чашка. Но чашка приклеена к сиденью таким количеством силиконового клея, что она как бы качается на застывших волнах мутного пузыристого силикона, оставаясь в совершенном покое. Чашка не настоящая, а исполнена из белой керамики монолитно вместе с блюдцем, ложечкой на блюдце, у которой отбит конец, и даже небрежной пенкой внутри. Из дырочки в центре пенки на спинку дивана свешивается похожая на мёртвое растение зелёная плеточка с узелками и кистью. На ней, между двумя узелками, большая гранёная бусина, мутная, как и клей под блюдцем.
Subscribe

  • угрюмая радуга

    Перед чтениями Дельфинова и Дарьи Ма невнимательно наблюдал из-под строительных лесов, придающих структурность пространству у входа в "Квартиру 62",…

  • седьмая попытка поговорить с хренотенью на острые темы

    Начал с Пришвина. Оказалось, что Пришвин прав, и "не все знают, что самая-самая хорошая клюква, сладкая, как у нас говорят, бывает, когда она…

  • порыв

    Затесался в прекрасную компанию в новом полиглотском выпуске " Двоеточия": напечатался там по-английски. Для сопоставления представлены несколько…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments