Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Счётчик Гейгера

Когда мне было около девятнадцати лет, уже после того, как бывший и невежливый советский офицер с чёрной бородою заругал меня за негодность и выгнал из кабинета, я устроился на несколько часов работать охранником. Я сначала думал, что мне дадут огнестрельное оружие.

Все, кого приняли на должность, приехали на общественном транспорте в штатском в лысоватый лесок, где пожилые беспокойные хмыри не глядя раздавали из мусорных мешков голубые рубашки с каким-то суровым символом. Потом мы сели в угарные белые фургоны, и нас стали оперативно разгружать по одному на хайфские перекрёстки, по которым должен был проследовать марафон.

Я оказался в очень милом месте, на горе, у скверика с качелькой под соснами и казуаринами, и остался там стоять. Мне не нужно было ничего из того, чего у меня не было (пистолета, рации, еды, воды, книг, кассет, блокнота, напарника, нужника). Мимо проходили, не особенно бычась, городские жители. Инструктажа касательно того, что делать, если в ходе марафона возникнет на моём перекрёстке кризисная ситуация, я не получил. Маленькие улицы, выходящие на перекрёсток, хмыри загодя перегородили парапетом. Через какое-то время я наловчился грозить пальцем возмущённым водителям.

Я жил тогда в душном пригороде под горой и по будним дням ездил на автобусе в кампус.

Теперь я не знал, где я. Мне было вольно и прохладно. Была, верно, весна. За сквериком домá прятались в зеленой хвое, как иностранные старые книги или ступени. В голубой рубашке было больше воздуха, чем меня. Пустая улица, на которой должен был состояться марафон, начиналась недалеко слева низким горизонтом и долго спускалась в суетливую солнечную даль.

Я стоял примерно четыре часа.

Марафон появился из-за горизонта и убежал вниз, побрызгивая людьми. Когда он совсем иссяк, поехали туда-сюда сонные мигалки, небо стало, как потная рубашка, и я соскучился и решил тоже пойти по улице вниз. Тут снова приехал фургон, в котором за рулём сидел унылый хмырь, а в кузове все места были заняты жизнерадостными людьми в рубашках, как я. Они пели арабские песни, подмигивали и помогли мне разместиться с ними в фургоне, чтобы я не шёл по улице, как брошенный. Хмырь стал дёргаться и совать голову в своё окно, за ним в окне улица поехала слева наверх, потом ненадолго назад, потом посыпались оранжевые фонари, и я вышел на шоссе, с которого можно было добраться до моей слободки.

Через несколько лет этот перекрёсток совсем исчез в привычном городе. Я знал названия всех улиц, лестницы, по которым можно было спуститься от скверика в грязный приморский район, прогулочные и закусочные в четырёх минутах ходьбы за асфальтовый горизонт, чахлые кустики на островках безопасности, цветочные горшки и битые вывески до самого того поворота, где кончился марафон, и дальше. Вероятно, я курил траву и блевал в скверике под казуаринами. Перекрёсток осел в контекст и стал текстурой.

Здесь и на невидимых вам полях есть детали, которых я не помнил двадцать лет. Я не помнил, например, первый фургон со студентами, водитель которого сказал мне, что мест нет, и уехал, гаркая в рацию, после чего меня неожиданно забрала машина с деревенскими арабами. Я не помнил лесок и распределение, качельку-петушок и общественный туалет, у которого я стоял, кто меня устроил, и как со мной расплатились (одноклассник принёс от знакомого хмыря чек). Это во-первых.

Во-вторых, я давно забыл, как попасть на этот перекрёсток. Это я понял раньше, чем записал всё это. Я нашёл бы его теперь, как нахожу адреса в незнакомом городе. За последние четырнадцать лет я провёл в Хайфе в общей сложности несколько часов. То, что делало из неё одно целое, разлезлось и пропало. Она стала, как рубашка, разодранная на тряпки. На одной из тряпок ещё видно петельки, где-то шов не то от рукава, не то воротник, даже пуговица одна была какое-то время, но как она была скроена, кто её вообще носил, кто её купил, и кому? Уже некому поспорить: нет, это мама в Обухове для зятя взяла, была ещё такая жёлтая, потом подарили её кому-то.

В этой тишине, как неустойчивая материя, незаметно для наблюдателя распадается привычная текстура, и возникает устойчивая суть прошлого: дерево, освобождённое от леса. Вся кондовая, недвижная суть, освобождённая от навязанной ей разгадки.
Subscribe

  • если смотреть на полную луну

    Моя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…

  • не о чем читать?

    Вследствие небрежного комментария (не мне, не здесь) со ссылкой на листикл "10 новых книг, которые нельзя пропустить [этой осенью [которая в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments

  • если смотреть на полную луну

    Моя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…

  • не о чем читать?

    Вследствие небрежного комментария (не мне, не здесь) со ссылкой на листикл "10 новых книг, которые нельзя пропустить [этой осенью [которая в…