April 20th, 2018

hoof

О механизмах памяти

Лет в 16-18, то есть, почти четверть века назад, я прочитал толстую и относительно известную книжку так называемого М. Шолохова "Тихий Дон".
Вчера, рассматривая, как обычно, после работы мозаику разнообразных человеческих выделений на ползущей мимо стене здания суда по вопросам трудоустройства, я понял, что почти ничего из этой книги не помню.
Вероятно, я предвкушал посещение книжного магазина, в котором видел когда-то перевод этой книжки на английский язык (с героическим усатым скакуном и надписью "And Quiet Flows the Don" - ямбы, возможно, обусловлены предположительно поэтическим источником названия?).
Теперь интересно понять, что же я всё-таки помню до сих пор.

Я помню, что книга мне понравилась, и я до сих пор её со вкусом рекомендую. Но о чём же я в этот момент думаю? Я помню:
1) На абстрактном уровне: смутное какое-то время, передсоветское, по просторам южной России скачут и бродят по-всякому разодетые и вооружённые толпы, стараясь причинить друг другу как можно больше вреда. Я помню, что на фоне этого вреда я не всегда понимал, кто близкий и родной большевик, а кто какой-то едкий враг.
2) Из героев помню двоих: Григорий Мелехов (чуб, усы, картуз, шаровары, трикстер) и его предмет Ксения (чёрные брови и другие атрибуты южной знойной и сочной бабищи). Ксения при этом только местами облагораживает нарратив, а Григорий Мелехов почти всегда на языке.
3) Россыпи диалектальных слов и выражений, из которых я понял, что речь идёт о юге России, близком к Украине, т. к. слова родственные украинским: "трендеть", например, и такое всякое. Ещё помню слово "гребовать", которое потом пытался использовать в бытовых речевых актах (безуспешно).
4) Конкретно: сцену, в которой какому-то человеку (кажется, большевику), словив его где-то в пересечённой местности, очередная толпа с кнутами и дрючьём отделяет от тела половой член (и, возможно, всё конечности и ещё что-нибудь), и этим отделённым членом приводит его затем к смертельному удушью. В этой сцене фигурировало слово "хливкий" в отношении груди мученика. Потом я это слово (не до конца понимая его значения) вполне успешно использовал в речевых актах. И эту сцену зачем-то искал даже в тексте у Мошкова лет десять назад, но не нашёл, несмотря на "хливкий". Это настораживает, но любимый кусок с видением старого князя на смертном ложе из "Войны и мира" я у Мошкова тоже не нашёл, а она точно была.
5) Выражение "крепкий бабий пот". Я не помню, шла ли речь о Ксении или же о другой бабе, но с тех пор я всегда пытался отличить бабу от мужика по запаху. Вот, кстати, почему я вспомнил вообще про книгу "Тихий Дон": шёл по лестнице за настолько пахучей женщиной, что ненавязчиво понюхал свои подмышки. Вчера тепло было. Принюхивание к женщинам немного сближает, но я теперь понимаю, что мужики пахнут в этой области практически точно также. В воспоминании о книге крепкая потная Ксения (?), конечно, связана с тёплой там малороссийской ночью и прочими радостями телесной онтологии, но этого я точно не помню.
6) Сцену, в которой Григорий, запертый в погребе какими-то вредителями или воителями и победителями, "до тошноты накурился кизяками". Поскольку несколькими годами ранее окружавшие меня авторитетные личности в отсутствие бычков пытались накуриваться подобием чая, вариант кизяков меня, похоже, настолько взволновал, что я его запомнил. С другой стороны, во время чтения "Тихого Дона" я уже и сам накуривался перед уроками сигаретой "Ноблес" - и тоже до тошноты, которая всегда украшала первый урок.

Всё, больше ничего не помню из "Тихого Дона". Отрезанный член / удушье / бабий пот / курение звериных фекалий. Что это говорит о механизмах памяти? Что это говорит обо мне? Если бы я мало читал и черпал бы из литературы более, чем речевые акты, а, например, также и жизненную мораль (ради которой я, вероятно, и слюнявил пальцы в 16-18 лет), то у меня зафиксировались бы такие нейронные тропы и ассоциативные цепи (вне связи с союзом писателей СССР и великой рекой):
а) бабий пот > отрезанный член > удушье
б) враги > курение говна > удушье
в) бабий пот > тошнота > кровь член > удушье
и пр.

Но поскольку я крайне литературоцентричен, то у меня, наоборот, зафиксировалось такое:
а) бабий пот > тихий дон
б) отрезанный член > тихий дон
в) навоз, погреб, курение > тихий дон
г) тошнота, вонючий дым, хливкая грудь > тихий дон
д) гребовать трендеть > тихий дон
и пр.

На самом деле, я сейчас вспомнил, что Ксения в конце (?) скончалась, но это, возможно, я придумал из Ремарка, которого я всего прочитал в русских или украинских переводах ещё до пубертации, потому что первое, что приходит на ум -- это чахотка, а её наверняка на самом деле порезали вредители, или сожгли, или она от родов умерла. Непреложно то, что на фоне малороссийских хат её, умирающую, нёс куда-то в темноте на плече Григорий Мелехов. Или наоборот, что ещё более трогательно.