July 18th, 2015

hoof

Лето у букиниста

Я поехал в магазин разноязычных книг, когда было жарко, и детку из садика забрала нянька.

Я распечатал себе подробный план, который для меня составил специальный сайт для велосипедистов, и не отступал от него ни на полметра, хотя с детским сиденьем за спиной слезть с велосипеда трудно, а это бывает необходимо, если едешь по плану и не хватает маневренности.

Мне не всегда хватает маневренности.

Сотрудник, которому я давал на время походную коляску (у меня самого, надо сказать, от неё тремор в кистях), употребив региональное выражение "маленькое спасибо", поставил мне на рабочее кресло бумажный пакет с мягким печёным ассорти, и я комбинировал его теперь с довольно тяжёлой сумкой на детском сиденьи за спиной. Неустойчивость совокупности мягких, твёрдых и по-разному гибких вещей за спиной не придавала мне маневренности. К тому же было жарко, одежда липла к более или менее покрытому волосами телу, косвенным образом сковывая движения. В новом парке "Путевой Треугольник", про который в моём плане было написано, что на въезде меня задержит на три секунды ограничитель скорости типа забор (и я действительно ударился щиколоткой), я обнаружил, что распечатки находятся в недоступном для меня кармане сумки, по возможности статично встёгнутой в сиденье за спиной и прижатой пакетом с выпечкой. До последнего мне удалось дотянуться носком правой ноги, когда, поставив левую ногу на скамейку и наблюдая за медленно передвигающимися по беговой дорожке, по которой я, оказывается, в этот момент ехал, тучными дамами в облегающих флюоресцентных трико со спортивным дрючьём в руках, я слез с велосипеда, чтобы обдумать вопрос постоянного, удобного доступа к плану.

Не считая выпечки, которая в силу моих манипуляций и вызванной ими турбулентности громко выпала на беговую дорожку и недолгое время перегоняла группу многообразных женщин, мне удалось сохранить механическую конформацию велосипеда и предотвратить сложный разворот с плавным перемещением по всем осям, который он намеревался выполнить, опираясь на в остальном довольно бесполезную в полевых условиях подножку.

Скоро я всё уложил, влез обратно и свернул немного намокший в ладонях план в трубочку. Вчерашняя рубашка в силу расположения пуговиц предусматривает нечто вроде оконца в области пупа. Это оконце открывается, как правило, когда я совершаю поворот в рабочем кресле в сторону собеседника, и открывает ему или ей, в свою очередь, вид на мой пуп (или нижнее бельё, по сезону). В это оконце я засунул смятый план, чтобы доставать его на светофорах по надобности. Это оказалось хорошей идеей, хотя на особенно тяжёлых участках предписанного планом пути, когда мышцы живота, напрягаясь, ослабляли сцепление с мокрой рыхлой бумагой и оконце зияло, весь ворох поступательно выпадал на проезжую часть, пересечённую подвижными и неподвижными элементами дорожного движения, а я провожал их бычьим взглядом в позе, не способствовавшей направленному движению вперёд и устойчивости транспортного средства. Постаравшись задержать в памяти распределение отдельных листков и делая поправки на ветер как естественного происхождения, так и обусловленный молниеносным приближением и удалением гигантских грузовиков, я слезал с велосипеда, доведённого до более или менее статического положения в возможной близости к тротуару, собирал план и выпечку и снова влезал на седло, ставшее к этому моменту практически неотделимой частью моей анатомии.

Затем появились велосипедные дорожки, в Берлине традиционно слагаемые из мелких камешков, расположенных на разных уровнях вокруг и поверх корней деревьев, отделяющих велосипедную дорожку от штрассы и ободранных семитрейлерами. Выпечка на упругом детском сиденьи гомогенизировалась, а я с удовольствием крутил головой, чтобы посмотреть, как едят прямо из трейлеров турецкие дальнобойщики. У них прямо под кузовом есть специальные контейнеры, набитые завтраками и чайниками, и они выносят из кабины складные стульчики (я на этом месте закрыл глаза и представил себе, как они их вытаскивают из-под сиденья, кряхтя при мысли о заслуженном отдыхе и еде, а велосипед подскочил на обложенном булыжниками древесном корне и мы с выпечкой оказались на миг в солнечной, обольстительной невесомости), рассаживаются вокруг контейнера с помидорами, кофейниками, курочкой и пирожками, кто-то отстёгивает крышку (а все знают, как далеко поставить стульчик, и делают поправку на перемещение при раскладывании, чтобы не получить по ебалу тяжелым стальным блоком с фигурным засовом) и высвобождает волны кардамона, жарких давленых помидоров, варёного в грузовом механизме мяса и пр. Дальнобойщики сидели на своих стульчиках в майках, у них были опухшие лица, красные глаза, кое-кто только что проснулся, другие впервые с момента пересечения румынской границы вышли из-за руля, и они не понимали, зачем я с выпечкой еду в магазин разноязычной книги.

Но я уже ехал через холмистый парк под названием "Заячья Пустошь", где продают гашиш такого качества, что потом собаки травятся от запаха экскрементов потребителей (о чём мне рассказал зять, прочитавший заголовок в популярной газете). Действительно пахло гашишом и грязными козлами; люди играли в минигольф, другие осторожно выгуливали собак, а некоторые ходили босыми ногами по длинным канатам, натянутым между деревьями. Я немного позавидовал этим людям, настолько маневренным в своём упоительно медленном передвижении по не предназначенным для человеческого перемещения предметам от ствола к стволу, бесцельно, без спешки. Один из них вдруг упал, высоко взмахнув ногой, а я резко наступил на педаль, и та, блеснув зубцами, закрутилась бешено и впилась в ахиллесово сухожилие. Когда холм пошёл на убыль, я задышал и расцепил зубы, вокруг был летний парк, выпечка слабо хлюпала за спиной, шумели деревья, по велосипедным дорожкам шли женщины, ехали дети на беспедальных велосипедах, я выкатился в Новый Кёльн, кто-то протяжно выл, продавалось мясо, по тротуарам текло, и везде весело ругались.

Я поставил велосипед рядом с деревом, уперев переднее колесо в непонятный и очень липкий предмет мебели, из которого от этого начали выпадать в разные стороны металлические уголки на шарнирах и с пружинами. Потом я перелез по дереву через велосипед, отстегнул сумку и с некоторой надеждой оставил пакет с кондитерскими изделиями разнообразной новокёльнской публике на обозрение.

Магазин разноязычной книги "Пеквод" существует неизвестно как. Им заведует человек латиноамериканского происхождения по имени Альваро. Он тщедушный и носит майку с надписью "Black Sabbath", а поверх майки у него очки. На лице у него сложная растительность, нечто среднее между усами и бородой. В дела клиентов он не вмешивается, а сидит за своим столом и куда-то смотрит. Полка русских книг находится очень высоко, и из-за стоящего под ней журнального столика неестественной формы до неё никак не добраться. Единственное, что мне удалось разобрать, когда я навис над столиком в обусловленной долгой поездкой позе, было надписью "РУСЬ" славянской вязью на корешке сразу нескольких книжек. Ниже какой-то разнобой, а ещё ниже полка книг на иврите. Они все очень хорошие, и я одну сразу купил. Потом идёт целый шкаф на турецком. Его открывает ярко красная турецкая "Британника". Потом польский, испанский, итальянский, португальский, немного скандинавских и голландский, пара стеллажей с французскими книгами, английский, немецкий, ящики ассорти. Я сначала читал Рикардо Пальму, а потом стал смотреть в книгу с надписью "TARiHi" и тут заметил, что у входа стоит смуглый молодой человек спортивной комплекции. Молодой человек курил шальную сигарету и поглядывал на меня с нездоровым интересом. Пока я смотрел в его сторону, он взял сигарету так, будто хочет сделать мне паровозик, наклонил потную голову, покрытую чёрными водорослями в желатине, и нажал на дверь, не спуская с меня глаз. Дверь подалась, и человек сказал мне несколько слов на итальянском языке. Я ответил так: "Ио но парло итальяно." Внезапно этого оказалось достаточно. Полупосетитель рассмотрел в полумраке магазина и лицевой растительности Альваро и сказал ему длинную фразу, в которой я узнал слово "диционарио" и пару "итальяно-тедеско". Альваро радушно заговорил на родственном, воспоследовало извинение с демонстрацией бычка, щелчок, и молодой человек стал приближаться к Альваро обильно дымясь из ноздрей, в то время как Альваро пошёл в сторону полки итальянских словарей.

Все книжки стоят здесь невероятно мало. Толстый том на иврите стал мне в четыре евро. Критическое издание Рикардо Пальмы, от которого я отказался, почувствовав себя безногим, покупающим ласты, стоит пять. Как существует этот магазин, неясно. Всё держится на каких-то волшебных свойствах Альваро. Молодой человек показывал руками восьмидесятикилограммового леща и повторял ошалело "диционарио гроссо", "итальяно-тедеско", "тедеско-итальяно", а Альваро качал головой. Потом катились по полу медяки, жёлтенькая книжица влезла в карман джинсов незадачливого покупателя, и я снова остался с Альваро наедине.

Я дал ему Ёхи Брандес. Он мне сказал "кватро", уверенно, как человеку, который только что у него на глазах читал "Традисионес перуанас". Я деловито произвёл гортанный звук и выплатился купюрой. Альваро достал расшитый бисером кошелёчек и долго в нём ковырялся. Задержка меня смутила, я сунул руку в карман и потрогал себе бедро и яички. Потом Альваро дал мне монету, и я сказал "аста луего", постаравшись смазать "г". Потом я вышел, но из-за некупленой книжки в витрине вернулся, чтобы её чуть-чуть почитать. Начитавшись, я хотел сказать Альваро, что вот теперь уж я точно ухожу, и сказал отчётливо: "Нунка!". "Нунка," сказал я ещё раз, не обращая внимания на альварово замешательство, "нунка аста луео!"