January 9th, 2011

hoof

образцово омерзительная запись (эссе)

Шлю тебе, остроумный читатель, автоматическое письмо. Если и пользуешься ты огнестрельным оружием, так пусть оно будет бумажным. С Днём Рождения!

Я могу писать исключительно правду. Как мальчик с синдромом Аспергера из книжки Марка Хаддона про недвижную собаку, я боюсь врак, потому что их слишком много, и они сбивают меня с толку. Я могу врать абстрактно, не понимая, что говорю, поддерживая, например, разговор о политике или экономике, высказывая мнения, свои или чужие, по тому или иному вопросу. Это почти всегда враки, и я стараюсь предупредить об этом собеседника.

В то же время даже передача простых жизненных фактов, естественно, избирательна и потому беспощадно лжива. Способа запечатлеть действительность такой, какова она есть, нет.

[Где приписать, что между той и этой фразой я обсудил с женой нелепую высоту и асимметричность положения повешенной мной сегодня картины Чарльза Ренни Макинтоша? Негде.]

Но приближаться нужно. Что есть человек, и какова его окончательная цель? Запечатлеть, не подвергая осмыслению (а что он есть, не знаю). Если же это неправда, и цели такой нет, то, как справедливо пишет мне один незнакомый человек по другому поводу, "вольно" жить и так.

У меня на столе лежит книга Жоржа Перека, в которой он попытался описательно исчерпать одно место в Париже, сидя в кафе, наблюдая и совмещая наблюдение с описанием. Я обо всём этом решил написать не потому, что она у меня на нём лежит, а скорее упомянул о том, что она лежит потому, что Жорж Перек опередил меня, а я и не знал об этом. Читатель! Всякого кто-нибудь опередил уже, а он о том и не знает. Книгу Перека я ещё не читал.

[В скобках этого поста тем временем произошло следующее, представленное скорее как набор ситуаций, чем как оконченные действия: пришли и принесли ящичек мандаринок; две женщины сидели на кухне и пили мартини и ели воблу; я говорил об Улипо и слушал о Марине Абрамович; на стене разворачивались события 1965-го года, известные по фильму Годара с Бельмондо в роли Пьеро и Фердинана; ушли, унеся книгу Слаповского и оставив женскую книгу в переводе переводчиц и Пелевина в суперобложке.]

Можно подумать, что я окружён событиями, напитыми многослойной культурой. Это так и есть, но я об этом не знаю, и незачем.


Развесив бельё, я пошёл в магазин за яблоками. Со мной был грязный синий рюкзак, но одет я был прилично и шаги делал уверенно и размашисто. Путь к магазину примерно надвое делит светофор. Перейдя дорогу, я обратил внимание на разноцветного полубомжа невысокого роста, который моё внимание привлекал, объясняя свои намерения так: "Я хотел бы обратиться к вам с вежливым вопросом." Полубомж исходил свежим перегаром и продолжал так: "Я надеюсь, вы не австриец, так как не терплю высокомерия." Угадав направление мысли полубомжа, возмутившегося от собственной мысли о высокомерии и повысившего тон, я сказал: "Вы знаете, вы мне как раз напомнили..." Полубомж в это время подошёл так близко, что стал болезненно ощущать разницу в росте и заговорил быстрее: "Я хочу купить самый простой, самый дешёвый шпек!" Я поднял руку с рюкзаком на уровень скорбного, стоптанного лица и похлопал себя по нагрудному карману. "Вы мне как раз напомнили..." сказал я, нелепо улыбаясь себе и несколько высокомерно - полубомжу. Мой собеседник, угадав предстоящий полуоборот, выхватил из под полы пачку чипсов в неприглядной белой обёртке и спешно предъявил её мне как доказательство своей непритязательности. Я опустил руку с рюкзаком и бесцельно пошарил в набедренном кармане. Проявляя проницательность, полубомж не впечатлился этим жестом и оглядел местность вокруг светофора за моей спиной. Я сказал: "Я забыл все свои деньги дома," как будто именно все мои деньги мне и нужны были для покупки яблок. "Какая забавная штука," подумал я и оставил полубомжа, окончательно развернувшись к светофору и размышляя также о том, как меня встретит дома жена, то есть мысленно находясь уже дома, уже склоняясь над сумкой с кошельком, уже прикидывая, в какой карман я кошелёк вложу, и как я выну его на кассе - двумя ли пальцами из нагрудного или всей пятернёй из набедренного, и встречу ли уже знакомого полубомжа на светофоре, и заговорит ли он со мной, или только окинет неприятным взглядом. И никто меня не окинул, а я только удивился, что попал на ту же фазу светофора, как будто бы и не было всего этого.
Вся эта история - второсортная, потому что даже раньше, чем она закончилась, я уже рассказал её жене, встретившей меня дома приветливо и непрекословно. Жри жёванное, читатель.


Важно также, что я купил в магазине:
а) яблоки немецкого производства, 2 кг в кульке, не "pink lady", но неплохие, хотя если слишком яростно кусать, то из средоточия лушпаек высвобождаются семена и омрачают до отказа. Три таких мы уже съели, хотя последнее пришлось выкинуть по упомянутой причине недоеденным.
б) упаковку напитка "Актимел", не для утоления жажды, а для ритуального восполнения кишечной микрофлоры, которая раньше вводилась больным людям в виде клизмы с раствором кала здоровых, а потом была выделена и теперь её пьют здоровые через рот.
в) упаковку яиц "Счастливые", какую всю съели немедленно, за исключением одного яйца.
г) две толстые морковки, изъятые против обыкновения из оставленного кем-то на лотке кулька уже подобранных экземпляров.
д) безнадёжный баклажан - 83 цента, потраченные, видимо, зря.
е) 134 г манчего "дон Бернардо" и 198 г гауды (хоуды?) среднего возраста.
ж) четыре рулона кухонных салфеток, на которых нарисован слоник и написано, что они всегда хотят пить. Это немного пугает, но если удалить целлофан, то ничего написано не будет, а останутся только коричнево-красные разводы в виде цветочков, что совсем не страшно.
К сожалению, я принял сегодня решение не брать больше чеков на кассе, чтобы они потом не выпадали на пол, когда я складываю кульки. Поэтому я только немного подвинул двумя пальцами выложенный в мою сторону чек и не взял его. А мог бы добавить деталей, как я часто делаю в моём личном дневнике, который я пишу для того, чтобы и не нагружать окружающих, и поднатореть в запечатлении вещей такими, какие они есть.

Думал, я напишу тут все каламбуры, какие придумал за дветысячидесятый год, а оказалось - балуюсь местоимениями. Что впёрли, то и держи теперь в ручке, читатель. (Стоя на ветру, в промокшем старом пальто, на крыше небоскрёба, у морского берега, волны перехлёстывают через перрон, птицы в синем небе кричат и не видны, старенький незнакомый юноша с волосатым лицом протягивает тебе узловатую ладонь, так танцевали в Буэнос-Айресе в молодости твоей, читатель, так пыряли ножиками костеньос приблудных лисиц, так швырялось искрами раскалённое жерло ненависти в подворотнях Чикаго, с порезанным пальцем в серых ошмётках бинта, в кадиллаке, с огарком свечи выходя на веранду, мошкара и романсы, совсем как в Подмосковье в пятидесятые годы позаполупрошлого века, как видел во сне матросик на пароходике, как лгут проститутки подогретым агентам контр-ФБР, как врёт жена супругу в отлучке и официальным лицам, как верит солдат убитый, как несколько минут ждать, читатель, только протяни руку и получи бесплатный приз поездку втроём в самый красивый курорт живописного южного побережья где не тает снег и не дохнут чайки