November 15th, 2005

hoof

Kabusch II

Выходя из квартиры, я ищу выключатель слева от двери, хотя он находится справа и в небольшом отдалении. Я уже не помню, какая квартира выработала во мне этот рефлекс. Он постепенно ослабляется, я уже не шарю по слепой левой стене, но ещё не знаю, что делать с левой рукой, выходя из квартиры, захлопывая дверь правой, протягивая правую к правой стене.

Когда он идёт по улице, все знают, вот человек, который следит за своими ранами. Остальные пользуются бинтами, которые быстро грязнятся, у них раны гноятся - отмирающие ткани, слабые тёплые цвета, неоднородность, рваные края. Заживает в конце концов у всех (или не заживает), но его раны чистые, алые, легко определимой формы. Для этого нужно уделять массу времени уходу за собой, следить, вставать пораньше.
Важно оставаться человеком даже в тяжёлых условиях - бриться, носить галстук; тем более, когда о тяжёлых условиях и речи нет.

Он говорит всегда безобидные нелепости, но, заметив непонимание, извиняется, говорит, что мысли путаются. О плохом настроении можно догадаться, он говорит тогда, что у него в голове что-то не так работает, something went terribly wrong. Эту последнюю фразу можно определённо назвать ерничаньем.

Недослушав его сон до конца, психоаналитик стал смеяться, даже ржать, так ему понравилось соответствие с известными моделями. Вообще, уже на третий раз захотелось прекратить терапию со словами "знаете доктор, мне надоели ваши проблемы", однако терапия продолжается, и описанное ощущение не пропадает ни на минуту. Наяву он никогда не согласился бы посещать психо-кого бы то ни было.

Он не выбрасывает бумажек из карманов, как герой Шервуда Андерсона, но только не потому, что записал на них сам что-то важное, а просто жалко выпустить из рук один из моментов прошлого, которое всегда можно достать из карманов и умилиться - самого умиления как эмоции в настоящем хватает для того, чтобы поверить в то, что раньше было лучше. Он всегда готов остановить относительно прекрасное мгновение, и ездит в трамваях, сидя лицом против движения. Довольно жалкая фигура. Даже когда на куртку, и без того безобразную, проливается соус из зловонной еды, пожираемой из рук в трамвае, он готов поверить, что вот так он и выглядит. В туалете оказывается, что соус легко смывается совсем небольшим количеством воды, это кажется почти откровением, выйдя из туалета, он не может избавиться от сильнейшего запаха испорченной кислой капусты, наполнявшего туалет.

Назло собственной регрессии он начинает выбрасывать всё, даже документы, пытается почувствовать счастье, не наблюдая часы.