Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:
  • Mood:
  • Music:

если смотреть на полную луну

Моя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины коннотации останутся неясными), а одинокие старики, и я им рад. Так, например, не имея лучшего места назначения и утомившись от печатного слова в шумном, дребезжащем тоннеле, я выхожу на краю Тиргартена. Здесь всё разрушено до основания, и поверх инфраструктуры, проводившей мелкобуржуазную жизнедеятельность и миазмы тоталитарной разрухи, именитые архитекторы послевоенных лет настроили красивого панельного жилья.

Я следую правилу левой руки в комплексе павильонов, и четыре раза подряд, миновав человека, уютно сопящего в густой лужице над кусочком фольги и огоньком, упираюсь в стеклянную дверь театра "Грипс", которая открывается и закрывается, как в игре про персидского принца. Я врываюсь в театр внезапно, но за мной сразу вбегает кто-то грузный, прыжками демонстрируя и желание, и невозможность меня обогнать. Когда мы настолько глубоко в полумраке, чтобы не тревожить дверь, я стараюсь заглянуть под приплясывающее стекло очков и вижу немую просьбу поставить условие, которое можно будет выполнить, чтоб я немедленно ушёл. Теперь я стою с театральной программкой перед выходом из метро; вокруг меня возобновляется комплекс павильонов.

Рой

Широкий старик в угловатом синем пиджаке, вопросительно застыв, ждёт перед ларьком, обитатели которого лениво и безучастно пытают ятаганом потное мясо. Мясо пытается извернуться и посмотреть на своих мучителей, но они делают выпад, сменяя друг друга, и, передавая нож, поглядывают на деда с безразличным недоумением. Если они когда-нибудь покидают ларёк, то через подземный туннель. Старик делает шаг назад, и в зоне взаимодействия с мясниками остаётся только чёрная капля туфли, вытекшая из складок штанины.

Старику нужно в академию искусств. Он ищет правильные слова в карманах пиджака, но ничего не находит и обходится тем, что есть. У него почти нет акцента, это очень заметно. Я сразу нахожу правильный путь из павильонов. В телефоне над картой квартала танцует голубая пчела, в панельном доме напротив нас открывается проём, и из него выходит житель со снастями. Я веду деда прямиком через лужайку к проёму, и он идёт, как пунктир по карте. "Нам в академию искусств," — говорю я жителю, и тот кивает доброжелательно. Мы проходим через дом, мимо мусорных баков, покосившихся перекладин для белья. На финишной прямой, завидев исторический амбар, знойную зеленоватую фигуру на фоне приземистого здания и горсть торжественных людей, мы замедляем шаг. "Независимость," — говорит мой спутник, — "Мне было девять". Я делаю вычисления. Середина августа. У меня в кармане куртки квитанция за кофе с прошлой весны, билет на какую-то выставку, талон на франкфуртский трамвай. "Да, из Калькутты," — отвечает дед, нашаривая в карманах мелочь, — "Нет, что Вы, Бангладеш гораздо позже". Он решительно останавливается, звякнув: "Как Вас зовут? Я хочу угостить Вас кофе". Мне до тошноты не хочется кофе, но у старика солнечный, карамельный голос. Он подходит к женщине в строгом костюме. На складном столике с накрахмаленной скатёркой, скрывающей её нижнюю половину, стоит промышленный самовар. "Сколько у Вас стоит кофе." — говорит дед, показывая ладонь с монетами. "У нас только бесплатный," — отвечает она и указывает на термос с пластырем, из которого молодой сотрудник как раз наливает себе разбавленную синьку. "Вы можете пойти в техаус," — говорит сотрудник, ехидно прихлебнув, и снова давит на термос, возмещая отхлёб шумной пенистой струёй. Я хватаю старика за свободную руку и глажу ему локоть: "Спасибо, Рой. До встречи".

Во внутреннем дворе академии стоит удивлённое и растерянное деревце с продолговатыми красными плодами. Я стоял и смотрел, как они падают и, поблёскивая, как рыбки, катятся к имплювию.

kizil.JPG

independence.JPG

Йоргос

Автобус неожиданно поворачивает налево и злорадным симплексом сообщает, что следовать далее всем нужно другими видами транспорта. Немного покашляв, он уточняет: убан, эсбан и кому там чо к вашим услугам. Какая-то женщина панически выдыхает мне в лицо: "это конечная!". Все выходят, сплочённые взаимной неприязнью, и распределяются. Я останавливаюсь перед входом в убан: я настолько явно представляю себе каждый свой шаг отсюда и до вагона, что мне совсем не нужно туда идти. Со стороны перекрытой улицы доносится улюлюканье. Из автобуса, попихиваемый невидимым шофёром, выгружается жилистый старик с чемоданом-тролли. Из-за медицинской маски на нижней челюсти он выглядит раненым в лицо и сопит в два пучка громче издыхающего автобуса. Спустив багаж на тротуар, он застывает. Водитель, шаря клешнёй в нагрудном кармане, перелезает через его чемодан. "Иди, дед, давай" — говорит он, — "в метро". Старик влажно пыхтит и вертится, перекладывая ручку чемодана из руки в руку. У него невероятно светлые глаза, голубые, как маска, но гораздо чище. Он ждёт моего вопроса.

"Куда Вам нужно?" — спрашиваю я, насмотревшись. "Бюлоштрасе," — отвечает он, — "А что это, автобус?" Я начинаю вертеться. "Это седьмая линия?" — говорит он, — "Бюлоштрасе Йоркштрасе". Я никак не соображу маршрут. Дед повторяет: Йоркштрасе, Йоркштрасе, на его кустистом носу появляется большая прозрачная капля с огромным перекрёстком, чередой автобусов, курящими шоферами, тёмной дырой убана, загадочно и зловеще растекающимися толпами. "Вам лучше на эс, говорю я, пойдёмте". "Я каменотёс," — говорит старик с нажимом, — "я строил". Он показывает на станцию метро. "Я пойду с Вами," — отвечаю я, — "идёмте". Он соглашается, и мы идём вместе на светофор. Чемодан, который прыгает за нами, похоже, совершенно пустой.

На переходе я замечаю, что старик держит меня за рукав и разглядывает моё лицо, как старую фотографию. У фалафельной "Займ" через дорогу стоит, как обычно, очередь, сбивая с толку пожилых посетителей аптеки на углу. Потная щетина мечет из амбразуры "Займа" алюминиевые цилиндры, но очередь немедленно пополняется оголодавшими горожанами. "Нам туда," — я делаю ладонью карпа, оплывающего голодных и больных, пытаясь отвлечь старика от моей скулы. "Каменотёс," – отвечает он, — "много лет, я тут строил, седьмая линия". "Тут девятая," — говорю я невнятно, — "а откуда Вы приехали?" "Много лет," — останавливается он, качнув каплей, — "из Греции". Теперь он панически ищет что-то во всех карманах одной рукой, не отпуская ручки чемодана. Я задаю идиотический вопрос про семью; дедова рука выползает наконец из-под куртки с пачкой салфеток. Даже не попытавшись её раскрыть, он утирает нос целофаном и начинает говорить о семье. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит, кроме постепенно усложняющихся степеней родства и слова "шайссе", которым они переложены.

Он расходится и брызгает слюной уже не только на меня, поэтому теперь я беру его за локоть и веду в сторону сияющего на пригорке круглого павильона над станцией электрички. Ходьба утихомиривает его. Он становится похож на византийскую старушку с барбетом и говорит смирно и радостно: "Здесь они все. Меня Йоргос зовут". "Фриденау, Шёнеберг, Юлиус-Лебер-Брюке, Йоркштрасе," — говорю я, — "Видите павильон?" "Я просто буду смотреть на табло," — отвечает он, доставая опять салфетки левой рукой из правого заднего кармана джинсов и утираясь целофаном, — "Дождусь Йоркштрасе и пойду". "Да," — говорю я, — "До свидания, Йоргос". Он остаётся стоять со своим пустым чемоданом, щуря небесно-голубые глаза, с дрожащей на солнце прозрачной каплей на носу, не желая спускаться на платформу.

feuerbach.JPG

Давид

В автобусе, который я, сидя внутри, представляю себе как светлое жёлтое пятно, движущееся через отключенный на ночь Барнет, в самой его середине перед парой бородатых парней в чёрных кожаных куртках останавливается человек с совершенно круглой кофейной головой и аккуратной белой пенкой на затылке. Он улыбается удивлённо и благостно и похож на сверчка, в последний раз полинявшего и отбросившего возраст как категорию. Он беседует с парнями на турецком, но они не беседуют с ним, отвечают отрывисто и волнуются, как жуки, топыря фалды. Наконец, он отворачивается от них и, встретив мой взгляд, позволяет автобусу проехать под собой и сблизить нас.

Он заговаривает со мной по-турецки и видит, что я не понимаю, переходит на греческий, но передумывает и обстоятельно представляется на иврите. Я говорю своё имя, и он задумывается ещё на несколько секунд, потом красивыми, лёгкими словами начинает рассказывать о своём детстве в Салоники, школе, папе с мамой, "Beaconsfield Road Stop," — говорит автобус невнятно и останавливается, мы выходим вместе, он говорит о сёстрах и братьях, какой-то террасе и внутреннем дворе, переходит на шелест и утихает. Его улыбка подрагивает на ветру под тусклым фонарём. Становится очевидно, что с тех пор с ним больше ничего не произошло. Земной шар повернулся во сне другим боком. Вдруг опять слышно автобус, который уезжает где-то за угол. "Я очень рад нашему знакомству," — говорит Давид и разводит руки.

Я пытаюсь улыбнуться, как он, и протягиваю ладонь, но он не замечает. Выходит неприятная гримаса, и я надеюсь, что её исправит фонарь. Давид остаётся стоять на железнодорожном мосту, не обращая внимания на проходящие под ним электрички, и смотрит, как я исчезаю в тёмной нелепой застройке, поверх большого невидимого шарика, который у него в руках.


bureau.JPG
Subscribe

  • угрюмая радуга

    Перед чтениями Дельфинова и Дарьи Ма невнимательно наблюдал из-под строительных лесов, придающих структурность пространству у входа в "Квартиру 62",…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…

  • не о чем читать?

    Вследствие небрежного комментария (не мне, не здесь) со ссылкой на листикл "10 новых книг, которые нельзя пропустить [этой осенью [которая в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments

  • угрюмая радуга

    Перед чтениями Дельфинова и Дарьи Ма невнимательно наблюдал из-под строительных лесов, придающих структурность пространству у входа в "Квартиру 62",…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…

  • не о чем читать?

    Вследствие небрежного комментария (не мне, не здесь) со ссылкой на листикл "10 новых книг, которые нельзя пропустить [этой осенью [которая в…