Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:

так, как у людей

Случай свёл в 2020-цатом год в подобие квадрата нескольких итальянских авторов, и каждому дал свой угол, и всякой паре по ребру. Если б я лучше знал итальянскую литературу, я бы сломал рёбра и всех выпустил поиграть со сверстниками, но я даже не читаю на итальянском, поэтому в 2021-рвом, если пресловутая свинья не съест. А то даже рёбер на всех не хватило.

Павезе Паризе
spiritus durissima coquit
Кальвино Малерба


Гоффредо Паризе и Чезаре Павезе, вопреки первому впечатлению, авторы очень разные. Тексты Павезе мне ранее были знакомы только через посредство Юйе и Штрауба, омрачнённое Бре[хт|cc]о(но)м, как холодной, мутной водой.

Но Павезе и Паризе роднит dignitas (ну, что это за глупости), которая, словно большая скрепа, не даёт форме испустить содержание: они пишут о самых человеческих, приземлённых, преходящих вещах - смерти, болезни, любви, семье, насилии, бессилии и пр. - свободно и без высокомерия, как человеку пристало писать о человеке. Их проза не возвышает себя нарочитым отказом от "низменных" видов, в ней нет ни куртуазности, ни высокомерия; её можно было бы счесть атеистической, настолько далеки в ней люди от суда и искупления. Она начинается и кончается человеком, и при этом она возвышенна и исполнена свободы, и в этом её dignitas: высокое, нераздельно сокрытое в низком.

Искусство, я думаю с помощью Паризе и Павезе и всех остальных из раздела "Специальные спасибы", это не нечто божественное, направленное пером гения в бакенбардах на бумагу в журнал и перед свиньями, а совершенно человеческое событие, безразличное для громовержца, и тем оно ценно.

Здесь надо привязать всё к Древним, чтобы оправдать римское понятие, но мне не хватит полей моей шляпы на три кантики с прологом. Между строк великого эпоса, ограничусь я, керавноболично подмигивает Фульгуратор, замечая, что он вам не литературный критик.

Теперь я фактически запретил себе использовать термин "епифания" для обозначения джойсогонных явлений в концах рассказов Паризе, когда обыгранные в составленном им "словарике" понятия вдруг высвобождаются из суеты и обретают, как пела известная певица, "силу высоты".

Вот так заканчивается рассказ "Охота", в котором персонаж проводит ночь в тихой заводи, уничтожая с лодки птиц и мечтая о новом ружье марки "Purdy":

Солнце поднималось в совершенно безоблачном голубом небе, и, глядя прямо перед собой в сторону запада, он увидел, что на большой лагуне, за последней отмелью, как будто возникают колокольни и башни. Ему показалось, что он слышит, как ветер, долетающий оттуда, несет с собой далекий-далекий, но густой звон колоколов, и внезапно он сердцем почувствовал площадь Святого Марка.

Глазами, полными слез, он посмотрел на свои руки, потом обратил затуманенный взгляд к водяной курочке, спрятавшей голову под крыло и превратившейся в комочек: она как будто уснула, а может, отдыхала от боли, предшествующей концу, и он подумал: «Сколько же лет прошло!»

Издательство "Радуга", 1986. Составление Е. Сапрыкиной, редакция И. Заславской, переводчик не указан.


Послесловие Наталии Гинзбург (которой, напополам с сестрой, посвящён один из рассказов) читается как отдельное произведение.

Интересно, что из всех неитальянцев ближе всего к этому достоинству изложения, которое я пытаюсь ухватить, щёлкая пальцами, мне кажется Ивлин Во, а именно речи лорда Марчмейна, вернувшегося из Италии в Англию умирать. Книга про Брайдсхед пропитана теологией, которая, с точки зрения Во, должна обусловить развитие героев, но хороший писатель, хочет он того или нет, этим обусловливанием превращает любую логию в макгаффин, и герои, живые до боли и своеволия, не лыком шиты. Вот Хаксли, например, шил своих героев лыком, поэтому его можно цитировать в рефератах по социологии, а Лев Толстой не брался за перо, не смотав лыко, но вернёмся в Брайдсхед. Может быть именно под влиянием рассуждений лорда, когда я писал о Павезе в сентябре, я упомянул, как "люди, больные смертью, говорят о погоде".


Soon the fountain will be dry till the rain fills it, setting the fallen leaves afloat in the basin; and over the lakes the reeds will spread and close. Better today.

'Better today. I have lived carefully, sheltered myself from the cold winds, eaten moderately of what was in season, drunk fine claret, slept in my own sheets; I shall live long. I was fifty when they dismounted us and sent us into the line; old men stay at the base, the orders said, but Walter Venables, my commanding officer, my nearest neighbour, said: "You're as fit as the youngest of them, Alex." So I was; so I am now, if I could only breathe.

'No air; no wind stirring under the velvet canopy. When the summer comes,' said Lord Marchmain, oblivious of the deep corn and swelling fruit and the surfeited bees who slowly sought their hives in the heavy afternoon sunlight outside his windows, 'when the summer comes I shall leave my bed and sit in the open air and breathe more easily.
'Who would have thought that all these little gold men, gentlemen in their own country, could live so long without breathing? Like to toads in the coal, down a deep mine, untroubled. God take it, why have they dug a hole for me? Must a man stifle to death in his own cellars?


Кроме псалмовости и аллитераций, достойных Вергилия, в этой прозе Во, как у Павезе и Паризе, есть достоинство неизбежно и скоро смертного, здесь непосредственно вписанное в дикцию, в вербальную походку прикованного к кровати человека. В отличие от циничного "неба в алмазах" лето лорда (независимое от того, которое за окном отяжеляет плоды и дурманит пчёл) это символ веры etc. etc.

Отметив на полях терминологические нововведения дигнита(с) и (вербальная) походка, возвращаюсь к итальянцам.

На Луиджи Малербу хочется посмотреть пристальнее, он этого явно не боится, но мне не хватило пока материала, а два тоненьких сборника рассказов теряются на фоне как указанных высот благородной прозы писателей на П., так и скучных до острого раздражения экспериментов Кальвино, о которых ниже.

Коротенькая подборка из ста сорока шести миниатюр под названием "Задумчивые куры" веселит и развлекает. Не знаю, насколько она детская (насколько вообще литература может быть "детской"?), но моя девятилетняя дочь уже полгода продолжает читать мне её вслух, несмотря на то, что книги давно нет в наличии. По словам немецкого издателя (который знает толк в итальянцах), Кальвино назвал эту книгу "раскрытием человеческой души во всех её куриных аспектах" (неизвестно откуда в моём переводе с вагенбаховского немецкого).

Участие Малербы в "Группе 63" (из примерно 50 членов этого формирования мне знакомы около трёх) обещает "una ricerca sperimentale di forme linguistiche e contenuti", но в подержанном мной сборнике "Серебряная голова" находятся вполне состоявшиеся лингвистические формы короткого рассказа с несколько фельетонным содержанием (в хорошем смысле): довольно неприятные индивиды ведут умеренно парадоксальное психологическое существование с уклоном в абсурд, иногда обусловленный ненадёжностью рассказчика. Получается хороший, едкий юмор. Мне кажется, что Малерба намеренно сосредоточивается на индивидуальном, бежит обобщений, но охотно кусает читателя за тот орган, которым он сопереживает рассказчику. После чтения орган приятно зудит, как если поесть острого и сидеть в тёмной комнате. Особой колонной в сборнике ходят мужья, плохо соображающие свою супружескую жизнь и поставленные лицом к затылку со зловещим безразличием супруги.

В общем, Малерба заслужил от меня большего, а пока держится в своём углу, роднясь экспериментами, которых у него нет, хотя по радио пообещали, с Кальвино, которые у него есть в таком объёме, в котором они никому не нужны. С другой стороны на тему роли индивидуального и общечеловеческого с ним полемизирует Паризе. [Моё использование относительных местоимений прошу считать экспериментальным.]

Кальвино я читал неправдоподобно много для человека, которому он никогда не нравился. Экскурс в рецепцию Кальвино в рамках меня:

- лет 25 назад я познакомился с творчеством писателя по книге "Однажды зимней ночью путник..." (или что-то в этом роде) и рассказам о герое по имени Паломар в русском переводе, изданных в серии с мрачнофантастовой суперобложкой, в которой тогда все укуренные дети читали Борхеса, Павича и Умберто Эко ("Экслибрис"? вот она, слабая связь Кальвино с "группой 63"). Я помню, что в книге было много многоточий, пустого места и повторений, что бывает, конечно, признаками гениальности, но мне всё это тогда не понравилось настолько, что порекомендованной другими укуренными детьми книгой Кальвино про "невидимые города" я нарочито пренебрёг, относился с равнодушием к факту использования её в качестве подсвечника и так никогда и не читал.

- лет 15 назад я с удовольствием прочитал более 700 страниц составленного Кальвино сборника итальянских сказок в изложении, я подозреваю, самого Кальвино (несмотря на указанных поимённо рассказчиков). Мне очень понравилось, и доверие к писателю восстановилось: я понял, что, заручившись помощью итальянских пожилых крестьян, Кальвино умеет интересно излагать, хотя, как правило, и не хочет.

- относительно недавно я внимательно прочитал и детально обсудил с тремя женщинами трилогию Кальвино о предках. Все три части мне было интересно читать, и все они мне почти одинаково не понравились, хотя в них были очень мастерски намалёванные, глубоко лиричные моменты. Вот, например, отнюдь не для смеху:


Сейчас, после такого знойного утра, его больше всего мучила жажда. Спускаясь к руслу, чтобы напиться, он услышал шуршание тростника: привязанный к орешине гибкой шлеёй, на лужайке щипал травку конь, освобожденный от самых тяжелых частей доспеха, которые лежали рядом. Сомнений не было: то был конь неведомого рыцаря, и сам всадник наверняка недалеко ушел. Рамбальд кинулся в камыши на поиски.

Достигнув русла, он высунул голову из зарослей: воин оказался здесь. Голова и верхняя часть туловища были еще упакованы в панцирь и шлем, непроницаемые, как скорлупа; зато набедренники, наколенники и бутурлыки были сняты и оставляли голым все от пояса до ступней, перешагивавших с камня на камень в речке.

Рамбальд не верил своим глазам. Потому что нагота эта была женской: гладкий живот с золотым пушком, округлые розовые ягодицы, долгие девичьи ноги.

И эта половина девушки (вторая половина, спрятанная в скорлупу, выглядела еще более безликой и неодушевленной) поворачивалась, ища место поудобнее, потом поставила правую ногу на один, а левую на другой берег узкой протоки, слегка согнула колени и, спокойная и гордая, уперлась в них руками в железных налокотниках, наклонилась головой вперед, отставила зад. Округлые линии были плавны, пушок нежен; послышалось мелодичное журчание. Рамбальд незамедлительно влюбился.

Потом молодая воительница спустилась к реке, быстро омылась, подрагивая от холода, и побежала наверх, вприпрыжку переступая быстрыми розовыми ногами. И тут-то обнаружила Рамбальда, подсматривавшего из камышей.

— Schweine Hund! — крикнула она и, выхватив висевший у пояса кинжал, метнула его в Рамбальда, но не как доблестный воин, мастерски владеющий оружием, а как разъяренная женщина, которая в порыве злобы швыряет в голову мужчины тарелку, щетку, все что ни попадя.

("Несуществующий рыцарь", пер. С. Ошерова [род. пад.])


- и, наконец, теперь я прочитал, напоминая себе главного героя фильма "заводной апельсин", просматрвающего под музыку Л. Бетховена подборку сцен насилия, но подавляя сцены насилия, разворачивающиеся перед моим внутренним взором, сборник рассказов "Космокомиксы".

Эти "Космокомиксы" содержат в завуалированном виде интересную идею первичности человеческого сознания (которое Кальвино подменяет восприятием) во Вселенной, обуянной первопричинной событийностью: герои рассказов, вполне человечные в своих духовно-эмоциональных проявлениях вписаны в эту событийность (заданную наукообразным курсивным пассажем в начале каждого рассказа), чтобы разыграть, скажем, любовную драму в мире сущностей, которые засчёт природы света в зарождающемся мире ещё не имеют, а вскоре приобретают цвет. Или преподнести историю о зависти и несамоуверенности в процессе образования галактик.

Чтобы что-то важное подчеркнуть, Кальвино приперчивает своих персонажей непроизносимыми именами вроде Qfwfq, Ph(i)Nko или Lll. Как могли бы написать в советской газете, судя по аромату, перец он хранит в банке от солидола.

Прочтение "Космокомиксов" привело меня к тривиальной идее: Улипо мне, оказывается, интересно не потому, что оно Улипо, а потому что оно, членораздельно, Перек, Мэтьюз, Кено, гениальные писатели. Общий подход, конечно, в наличии: ставя себе безумные формальные требования, они изобретают свободу, находят выходы там, где подвешена батарея. Их методология составляет отдельный детектив, а их творчество самостоятельно и живо вне формальностей метода, как Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро. Для постижения и просветления от чтения "Жизни" Перека не нужно знать про то, как строился дом ходом коня или про то, как в каждой истории непременно должен быть мужчина в плаще и кочан капусты. Кальвино (же), будучи гениальным рассказчиком, заставляет читателя (по крайней мере, одного) наблюдать, как он во время истории о заборе перелезает забор.

Пишут, что его нашёл и очень помог Чезаре Павезе, называл за лёгкий стиль "белкой" и покончил жизнь самоубийством, когда у Кальвино ещё не закончился период неореализма, поэтому, видимо, придётся вернуться и почитать то, чего мне так не хватало в экспериментальной кальвинистике: жизненных, душещипательных историй. Белки тоже умеют сохранять достоинство, слезать с деревьев и ходить благородной походкой.

Влипнув же в Улипо, Кальвино, кажется пришёл есть суп из топора, и, в то время как все остальные хлебали нажористую жижу, обсасывали куриные кости и жевали овощи, Кальвино упрямо жрал топор.

Вот всё, что я хотел сказать в преддверии нового года, но не успел.
Tags: aldous huxley, cesare pavese, evelyn waugh, georges perec, goffredo parise, harry mathews, italo calvino, leo tolstoy, luigi malerba, raymond queneau
Subscribe

  • седьмая попытка поговорить с хренотенью на острые темы

    Начал с Пришвина. Оказалось, что Пришвин прав, и "не все знают, что самая-самая хорошая клюква, сладкая, как у нас говорят, бывает, когда она…

  • порыв

    Затесался в прекрасную компанию в новом полиглотском выпуске " Двоеточия": напечатался там по-английски. Для сопоставления представлены несколько…

  • тридцать восьмая минута: третье лицо

    В фильме "История любви" (En kärlekshistoria, 1970), который Рой Андерссон снял в молодом возрасте, речь идёт о первой любви подростков и о…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments