Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:
  • Mood:

salt and paper

Книги, прочитанные в недалёком прошлом, под моим бешамелем:

Hank Green, An Absolutely Remarkable Thing

Литературной составляющей здесь не хватило бы на пост в инстаграме. Растянутый на длину пейпербека транскрипт подкаста о раскручивании интернет-знаменитости на пустом месте с неизбежным морализаторством à la Manhattan. Кажется, что этот Грин адаптация Джонатана Литема для подростков (Chronic City: заменить странные китайские артефакты из ибея на гигантских инопланетных роботов, а бешеного полубомжа с листовками на сексапильную дизайнершу с твиттером), но мне и Литем показался лазаньей из папье-маше.


Anyway, back to the middle of the night that fateful January evening. This shitty app had to get a new release into the App Store by the next week and I had been waiting for final approvals on some user interface changes, and whatever, you don’t care—it was boring work BS. Instead of coming in early, I stayed late, which has always been my preference. My brain was sucked entirely dry from trying to interpret cryptic guidance from bosses who couldn’t tell a raster from a vector. I checked out of the building (it was a coworking space, not even actual leased offices) and walked the three minutes to the subway station.

And then my MetroCard got rejected FOR NO REASON. I had another one sitting on my desk at work, and I wasn’t precisely sure how much money I had in my checking account, so it seemed like I should walk the three blocks back to the office just to be safe.

Mirabile dictu, я помню, как читал это место в первой главе, и мне это даже нравилось. A remarkable thing to consider, как говорил один персонаж.

Mercé Rodoreda, La plaça del diamant

Читал по-немецки, потому что каталанский меня путает, а английских переводов слишком много. Немецкий, взятый an und für sich, совершенно, кажется, безупречный. Роман в таком виде -- с моей точки зрения -- со всех точек зрения -- прекрасен. Девушка, как говорят в литературе, со скромными средствами, проживающая в Барселоне до и во время и потом даже после войны всех со всеми, справляется с лишениями и одиночеством. В первой главе она страшно страдает от того, что ей врезается в бедро резинка от выходной юбки; ближе к концу книги она раздумывает о том, чтобы отравить оголодавших детей с помощью соляной кислоты и керамической воронки. Книга собрана из 49 коротких глав, и вся её реальность составлена из изумительных маленьких деталей, которые протагонистка Коломета ("Голубка") всё пытается удержать, рассмотреть, рассказать, и которые всё время уволакивает чудовищное, неумолимое несчастье. В этом (и alibi, passim) есть что-то средневековое, пытки за кружевной занавеской. Каждая глава заканчивается внезапной завитушкой такой удивительной красоты, что Джойс со своими эпифаниями несправедливо кажется дворником с лопатой, и каждую следующую главу начинаешь в сладком предвосхищении: потрогай меня там опять. Я сейчас понимаю, что дочитал ещё в июле, а с журнального столика так и не убрал до сих пор.


— До рождения мы все точно груши висим на этой веревочке, — и показала, как придерживать головку, — когда берешь ребенка на руки, ведь у него косточки такие мягкие, что если не придерживать, легко сломать что хочешь. Она говорила, что пупок — самое важное в человеке. Такое же важное, как голова и то, что внутри нее, пока все не срослось окончательно. А мальчик сморщился, как старичок. И чем больше худел, тем сильнее плакал. Все говорили, что он не жилец на этом свете. Джульета пришла ко мне с конфетами и еще принесла шелковую косынку с попугаями по белому полю. Они, говорит, думают только о ребенке, и никому нет дела до матери. И еще она сказала, что мальчик обязательно умрет и что нечего так убиваться. Раз, говорит, не берет грудь, значит, не жилец… Одна грудь, в которой было молоко, затвердела, и молоко пропало совсем. Я слышала, что материнское молоко, оно своенравное, но чтобы настолько — не представляла. Но время шло, и мальчик все-таки стал пить молоко из бутылки, да и с грудью все обошлось. Мать Кимета пришла за иерихонской розой, которая снова закрылась, и унесла ее домой в папиросной бумаге. (пер. Эллы Брагинской)

"Мать Кимета" - это свекровь, а иерихонскую розу она принесла к родам, потому что суеверная.

Саяка Мурата, Convenience Store Woman

Притча в стиле японского соцреализма на тему остракизма инакомыслящих. Под инакомыслящими здесь подразумеваются два персонажа: девушка-аутистка, успешно занимающая свою ячейку в круглосуточном магазе в течение 18 лет, и что-то вроде инцела-хикикомори, который такую ячейку занимать не хочет и потому располагается у девушки в ванной, чтобы общество успокоилось на тему обоих (она не выходит замуж, а он не работает и не платит за квартиру, а так нормально: и ему есть где жить, и ей не морочат голову бракосочтённые и умеренно размножающиеся сотрудники). Но поскольку девушка - протагонистка и требует симпатии, а юноша - не очень, то он ей начинает выносить мозг моральной поддержкой в сторону карьерного роста, доведя в конце до победной регрессии. Всё это читается, как Ladybird Book for Grown-Ups на тему "Япония", но только не смешно.
Я плохо знаю японскую литературу, но некоторые авторы - Сига, Танидзаки, Акутагава, Эндо - вызывают у меня, как говорит один диктор, "ниначтонепохожую" эстетическую рефлексию, сообщают что-то невыразимое и обманчивое в простоте средств, как чашки раку. Другие, вроде Мураками, напоминают той же, вроде бы, простотой бутылку воды, выпитую от скуки, а не от жажды. В книге Мураты (ок. 160 с.) я не нашёл даже воды, и оставил её на сиденье в аэропорту, где она, боюсь, и до сих пор лежит, потому что, несмотря на яркую обложку, она мне кажется невидимой.


I’d never experienced sex, and I’d never even had any particular awareness of my own sexuality. I was indifferent to the whole thing and had never really given it any thought. And here was everyone taking it for granted that I must be miserable when I wasn’t. Even if I had been, though, it didn’t follow that my anguish would be the obvious type of anguish they were all talking about. But they didn’t want to think it through that far. I had the feeling I was being told they wanted to settle the matter this way because that was the easiest option for them.

It was the same as when I’d hit that boy with a shovel at school. All the adults had jumped to the unfounded conclusion that I must be an abused child and blamed my family. That way they could understand why I’d done such a terrible thing and therefore have peace of mind. So they’d all pressed me to admit my family situation was to blame for what I’d done.


Чезаре Павезе, Tra donne sole ("Among women only")

Не знаю о рецепции Павезе в русскоязычном пространстве, но эта повесть, похоже, на русский не переведена (потому что интернет говорит то "Среди одиноких женщин", то "Между одинокими женщинами", а в рецензии к фильму Антониони "Подруги" написано даже по рассказам Чезаре Павезе "Три одинокие женщины"). Итальянских авторов я читал гораздо меньше, чем смотрел режиссёров, и поэтому мне Павезе напоминает, действительно, фильмы Антониони и Феллини, первого экзистенциальной трагедийностью, второго - аристократическим праздношатанием. (Ещё напоминает, конечно, непосредственно постановки Павезе, сделанные Штраубом (и Юйе?), но я их не люблю и не хочу упоминать.) Здесь всё тяжеловесно и болетворно, и в то же время небрежно, как оторванный дверью ноготь. Веская женская перспектива, воспоминания протагонистки, преуспевшей и условно принятой в аристократическом мильё Турина, где она выросла в нищете и куда теперь вернулась из Рима открывать филиал модного магазина, всё это, к сожалению, навязывает сравнение с Ферранте. Ферранте я недавно читал, и она мне, в общем, понравилась, но рядом с резкими, грубыми мазками Павезе, она, кажется, бубнит и щебечет, и в сравнении с его жёсткой композицией, утёсами и заливами и выразительными жестами, у Ферранте получаются парковые дорожки, пересекающиеся кое-где с парковыми дорожками. От трилогии Павезе, в которую, как оказалось (или как утверждают справочники, блёрбы и пр.), входит повесть "Среди одиноких женщин", я ожидаю неожиданного; продолжение "Блестящей подруги" меня интересует мало, и сама "Блестящая подруга" таким образом оказалась для меня, похоже, лишней. Это сравнение, вероятно, глупо и несправедливо; надо читать больше итальянцев, и я от него избавлюсь, а Ферранте к тому времени напечатает "Selected Stories" к обоюдному удовольствию. Возвращаясь к Павезе: мне кажется, что это та литература, которую я мечтал читать, когда был маленький и принуждён по возрасту довольствоваться фантастикой, та литература, которую, как мне казалось, читали все взрослые вокруг, которая объясняет, почему трагедия жизни необъяснима. Почему люди, больные смертью, говорят о погоде. Поэкзистенциальнее Камю.


This architect was red, stubborn, and hairy, just a boy; he was always talking about villas in the mountains; as a joke he sketched me the plan of a little glass house for winter sunbathing. He said that he lived like me, out of a suitcase, but differently from me in that I could wear whatever I made or liked, whereas only those pigs who had money—nearly always stolen—could live in his villas. I got him talking about the Turin painters, about Loris. He got excited, steamed up, said that he preferred the whitewashers. "A housepainter knows color," he said. "If he studied, a housepainter could paint frescoes or make mosaics any day. No one can understand decoration unless he begins by painting walls. As for these artists, for whom do they paint and what do they paint? They can't spread themselves. What they do serves no purpose. Would you make a dress that isn't to wear but to keep under glass?"

I told him they didn't just make pictures or statues but had also talked about putting on a play. I told him some of the names. "Oh, great!" he interrupted sarcastically. "Great. What would you say if that bunch put on a fashion show and invited Clelia Oitana to see it?"

Then we went on in this vein and concluded that only we window dressers, architects, and dressmakers were true artists. He ended, as I expected he would, by inviting me to go to the mountains to see an alpine retreat that he had planned. I asked if he didn't have something a bit more comfortable to propose. Even a building in Turin. He gave me a one-eyed look, laughing.

"My studio ..." he said. (tr. R. W. Flint)


Мартин Эймис, The Rachel Papers

Это первая книга Мартина Эймиса, и я зря её купил и прочитал (потому что её упоминал МакъЮэн), потому что, судя по выдержкам из его последней книги о Хитченсе (которому посвящены "Записки о Рейчел"), всё, что я теперь буду читать, будет мне напоминать его словесную акробатику из этого подросткового труда. Я много смеялся и иногда оправдывал глупый эпатаж тем, что "это же подросток" и "как он хорошо воспроизводит мысленные процессы, смещённые в прыщи", но книга написана, когда ему было 23, кажется, года. Протагонисту-рассказчику в книге исполняется 19. Мои собственные мыслительные процессы за последние годы оставались настолько неизменными, что я могу придумать креативный пароль и залогиниться с ним на сайт, для которого я его уже придумывал четыре года назад. В первой книге Эймиса есть практически все телесные выделения и жидкости, здоровые и нездоровые, описанные максимально сочно, много подростковой ебли и бесконечный вербальный выпендрёж. Всё это мне не чуждо, но по какой-то причине литературное произведение из этого вышло неубедительно. Сюжет при этом продуман неплохо, есть трогательные моменты (хотя я не уверен, задумывались ли они как таковые), и смеялся я в некоторых местах так, что неоднократно попадал в неловкие положения. Встретил здесь юмористическую схему, которая почти всегда работает отлично: в бекраунд какой-нибудь высокодраматичной сцены добавляются как стаффаж упрямые персонажи, выполняющие бессмысленные, абсурдные, гротескные действия. От резкого контраста между основным сюжетом, наполненным пафосом, и вспышками буйного безумия на заднем плане у читателя/зрителя происходит "release", нечто вроде нервного срыва, выраженного хохотом. Вот одна из самых серьёзных сцен в книге, рассказчик расспрашивает свой предмет о её бойфренде (курсивы мои):


'Uh, Rachel,' I said, putting the drinks down on the table (a tomato-juice for her, ergo a shandy for me). I paused worriedly, gearing her for a heavyweight interlude. 'I'm not trying to be sweaty or anything, but, um — just out of interest - how long have you known DeForest?'
'About a year. Are we going to talk about him now?' She was smiling, so I said:
'Yes. It's Deforest time. It's Deforest hour. Where'd you meet him?'
Rachel lit a cigarette. 'In New York, actually, the end of last summer.' We fell silent as two persons dressed up as milkmen complained about the meanness/crookedness of the saloon bar fruit-machine. 'I was on holiday, staying with a friend of Mummy's. She's a dress designer. On the West Side. Deforest was staying there too. He was her nephew.'
'Does he live in America?' I asked, pleased to hear her refer to Deforest in the imperfect tense.
'Well, yes. He's over here studying. He'll probably be over here for at least four years. He wants to go to Oxford. He's —'
'Which college?'
She said. It wasn't mine.
'What if he doesn't make Oxford ?'
'He will. Anyway London have offered him a place.'
Why did she have so much confidence in him, and why had she planned out everything with him, and why was she so unruffled discussing him with this strange, oddly compelling young man, this Charles Highway ?
I strove for intimacy. 'Was he coming to England in the first place,' I whispered, 'or did that sort of change -'
'No. He was coming anyway.' She puffed on her cigarette, giving nothing away.
This wasn't going well. Her reticence about Deforest could be connected with her refusal to lie to him, part of some insane principle completely unconnected with how she really felt. Or perhaps she loved him and hated me.
But I tried to step back from the situation, to look at it sensibly, structurally, and for once it didn't seem quite the hilarious, whirligig adventure that my self-consciousness would have me believe. This was the fifth occasion on which we had met. Did that mean anything, or did people do it all the time? I wondered what Rachel thought of me and could come up with no answer, not even an opinion. I shrugged.
'What will you do when he goes to Oxford ?'
'God, that's so far ahead. We haven't really —'
'I mean what do you think you'll do?'
'I don't know.'
'How do you feel about him ? Are you going to tell me ?'
Now, to growled obscenities, after much sparring and feinting, one of the milkmen began actually to fight the fruit-machine, rocking it on its base with flat-palmed jabs. Rachel glanced towards the bar, and back again.
We were sitting at right-angles. She was looking at me, I faced straight ahead. It was no accident that my spot was on her blind side. Rachel's eyes dropped to her lap, where she was fondling a ball of stained tissue. Big boy beating like a young man's heart, I hung my head, exhaled a chestful of air, and spoke.
'I feel vaguely ridiculous saying this, it may be quite out of line - I can't tell any more where I stand with people - but listen. I ... well, I just think about you all the time, that's all, and I thought I'd better find out how you feel so that we can see what's best to do.' I waited. 'And because I'd really like to know. I'm getting tired —'
The fruit-machine burped, gave a deep, guttural judder, and, while the milkmen whooped, started to cough out a string of clamorous tokens.
'It's difficult—' Rachel began.
'What ? I can't hear.'
She bit her lip, again, and shook her head.
The machine hawked. The milkmen shrieked.
I patted the hand on her lap. 'Well. Never mind,' I said, relaxing, sinking, drained and battered into my seat. I felt completely hollow, as if I were a child. She could have sneaked away then without me lifting a finger, without me noticing.
'Let's get out of here.'
Rachel said that.


Именно эти милкмены, их внедрение и осторожное, точное задействование, а не словарный запас и самоуверенность выдают литературный талант юмориста.
Этот метод напоминает мне любимый фильм Йоса Стеллинга "No Trains No Planes", в котором глубокая, трагичная, переломная сцена сопровождается невероятно гротескной телевизионной передачей (тоже, кстати, в пабе, где и сыгран весь фильм). в которой участник из публики изо всех сил пытается надуть какую-то огромную пёструю вещь.

"Записки о Рейчел" я, дочитав, оставил лежать в публичном месте с неприятным ощущением человека, который мстит всему миру, отравив булочки (это, кажется, из телесериала "Богач, бедняк"), но первым после меня читателем оказался ливень, предотвратив отравления.

Реймон Кено, Les Œuvres complètes de Sally Mara

Не считая нескольких страниц из "Стилистических упражнений", это первое произведение Кено, которое мне довелось прочитать. Оно совершенно искромётное и очень смешное, но я пока не понял, зачем я его читал (что бы ни значило такое понимание). Кено - один из главных и важнейших и наиболее умелых улипостолов, один из отцов-основателей, и при этом "дневник" восемнадцатилетней "Салли" из Ирландии и её "роман" не произвели на меня впечатления, сравнимого с впечатлением от Перека, Кальвино или Метьюза. Кроме бесконечного гротескного бухалова и откровенных сальностей, связанных с наивностью Салли в отношении жизненных процессов, связанных с совокуплением, основной комический приём заключается в стилистике Саллиного языка: изученного с немного похабным преподавателем французского, заряженного невероятным по объёму, изысканным и воображаемым словарём, и при этом смешно исковерканного. Что-то похожее, мне кажется, предпринял двадцать лет назад Леонид Костюков в небольшой повести "Великая страна", которая читается, как перевод с английского. В "Интимном дневнике" Салли небрежно и детально описывает свои молодые прелести, отбивается от мужиков и пытается вникнуть в суть их домогательств; в сочинении "С женщинами надо пожёстче" (On est toujours trop bon avec les femmes) она рассказывает, как несколько молодых повстанцев удерживают здание почты на берегу Лиффи, сражаясь с британцами (les Angliches), беспрерывно бухая и сношая девицу, найденную в туалете после очищения почты от персонала. Женский персонаж сочетает в себе черты Жюстины и Жюльетты; выйди эта книга сейчас, я думаю, она никого бы не позабавила. В конце сороковых она была, видать, своевременна. Ещё был аппендикс с мудрёными каламбурами. Я остался смутно доволен и немного возбуждён. Не знаю, может, пригодится когда-нибудь.


Je m'aperçois à ce propos que je n'ai pas terminé le récit du thé chez Mme Baoghal. Donc, après ma rapide visite à la tante Cornelia surprise, j'ai repris le tram pour Sackville Street. J'étais en retard et rougissante ; effectivement de nombreuses personnes se trouvaient là : le maître et madame m'accueillirent aimablement et protectivement et me présentèrent les intellectuels et tuelles présents. Le poète Connan O'Connan, son ami le poète Grégor Mac Connan et son beau-frère le poète Mack O'Grégor Mac Connan ainsi que le barde-druide O'Cear et le philosophe primitiviste Mac Adam, ainsi que leurs épouses Mrs. Connan O'Connan, Mrs. Grégor Mac Connan, Mrs. Mack O'Grégor Mac Connan, Mrs. O'Cear et Mrs. Mac Adam et leur fils GeorgeConnan O'Connan, Phil Mac Connan, Timoléon Mac Connan, Padraic O'Grégor Mac Connan, Arcadius O'Cear, Augustin O'Cear, César O'Cear, Abel Mac Adam et Caïn Mac Adam, et leurs filles Irma Connan O'Connan, Sarah Mac Connan, Pelagia Mac Connan, Ignatia O'Grégor Mac Connan, Arcadia O'Cear, Beatitia Mac Adam et Eva Mac Adam, ainsi que le jeune irlandisant timide du tram : Barnabé Pudge. Ainsi appris-je son nom. Et il rougit plus que je ne le fis, car je réussis quelque chose d'assez bien genre personne pâle.
[…]
On distribue des tasses de thé et chacun marivaude autour des pierres de sucre.
– Elle est charmante, confirma le grand poète.
Un petit essaim d'admirateurs de plusieurs sexes l'emporta. Alors surgit devant moi Barnabé Pudge, la face écarlate.
– Mais... dit-il.
– Eh ? interrogeai-je.
– ... ne nous ?... continua-t-il.
– ... ne serait-ce... pas ? rétorquai-je.
– ... avons-nous pas ne pas ?...
– ... me semble que...
– ... je...
– ... vous...
– ... tram...
– ... ouai...
Les gouttelettes de sueur se mettaient à dévaler son beau front de linguiste.
– ... je que ne vous ne pas ?... demanda-t-il.
– ... re ce que je repeux..., répondis-je.
– ... alors vous vous vous oui oui..., insista-t-il.
– ... mais si vous y en eu eut..., répliquai-je.
– ... ba la ble ble hihi..., poursuivit-il.
– ... ah... Ah..., fis-je
– ... eu eu... eu eu...
Il revint aussitôt sur ce sujet :
– ... eu eu... eu eu...
Pendant tout ce temps, je ne pensais qu'à une chose : en aurais-je un souvenir assez exact pour pouvoir scrupuleusement noter cette conversation dans mon journal intime. Et je le fais pourtant huit jours après.
– ... eu eu...

Tags: cesare pavese, elena ferrante, hank green, jos stelling, martin amis, merce rodoreda, raymond queneau, sayaka murata, леонид костюков
Subscribe

  • если смотреть на полную луну

    Моя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…

  • не о чем читать?

    Вследствие небрежного комментария (не мне, не здесь) со ссылкой на листикл "10 новых книг, которые нельзя пропустить [этой осенью [которая в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments

  • если смотреть на полную луну

    Моя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…

  • не о чем читать?

    Вследствие небрежного комментария (не мне, не здесь) со ссылкой на листикл "10 новых книг, которые нельзя пропустить [этой осенью [которая в…