Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:
  • Mood:
  • Music:

башни молчания, жизнь манекенов и северокорейские гимнастки

Мне довелось в последние недели прочитать сразу три сборника рассказов полностью, и это наверняка не случайность. Поэтому in extenso:

Бруно Шульц "Коричные лавки" (+"Комета")

Писать о Бруно Шульце бесполезно, а читать его – тяжело и отрадно, потому что в его рассказах почти совсем отсутствует фабула, и при этом они пульсируют от энергии, которая позволяет сменить повествование на превращение. Когда Шульц использует метафору, она не (только) помогает читателю представить себе шкаф или походку, она остаётся в тексте, борется с ним, и иногда побеждает его, вырвавшись и заменив собой тот предмет, которому должна была служить.

Ветер гулко носился над кровлями, до дна выдувал остывшие трубы, возводил над городом призрачные этажи и построечные леса, обрушивая затем в грохоте балок и стропил гулкие эти воздушные постройки. Где–то в предместье вдруг занимался пожар. Трубочисты обегали город по крышам и галерейкам под медно–зеленым и раздерганным небом. Перебираясь со ската на скат на уровне гребней и флюгеров, они сновидели в воздушной этой перспективе, что вихорь вдруг отваливает крышки кровель над спальнями девиц и тут же снова захлопывает огромную взбудораженную книгу города — ошеломительное чтение на дни и ночи. Потом ветры утомились и унялись. Приказчики развесили в магазинном окне весенние материи, и от мягких оттенков шерсти сразу смягчилось состояние воздуха, подцветившись лавандой и распустившись бледной резедой. —(пер. с польского Асара Эппеля)



Вообще, трудно назвать эту книгу "сборником рассказов"; это сборник тематических текстов, похожий на забытый в известной шляпе средневековый бестиарий. Они связаны некоторым количеством персонажей – семьёй рассказчика, мальчика среднего школьного возраста. Почти везде упоминается и иногда действует отец, портной и демиург, автор трактата о манекенах, составляющего центральную, теоретическую часть книги. Этот трактат выполнен в виде приведённого (и обрамлённого описательными пассажами) автором/мальчиком монолога отца перед двумя швеями и домохозяйкой Аделей. Он разделён на три части и разорван загадочными лакунами.

Аделя встала со стула и попросила нас закрыть глаза на то, что сейчас воспоследует. Затем она подошла к отцу и, уперев руки в бедра, с видом нарочитой решительности, весьма настоятельно потребовала...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Барышни каменно сидели, глядя вниз, в странном оцепенении...


Кроме рассказчика и демиурга, самым важным персонажем является, несомненно, эта Аделя, которая имеет загадочную власть над отцом, укрощая его в самые опасные для творения и тварей моменты угрозой щекотки. Тихой, теневой стороной, выступает мать, и второстепенные персонажи, пропадающие в щелях между "рассказами" – родственники; городская сумасшедшая Тлуя и пр.

В рассказе "Коричные лавки" перед началом театрального представления отец заявляет, что забыл дома портмоне, и мать отправляет мальчика за ним домой; мальчик, в свою очередь, забывает в театре пальто, бежит домой в надежде вернуться ещё до начала спектакля, но решает пробежать улицей, на которой расположены "лавки", где продаются "бенгальские огни, волшебные шкатулки, марки давно запропастившихся государств, китайские переводные картинки, индиго, малабарскую канифоль, живых саламандр и василисков, яйца экзотических насекомых, попугаев, туканов, корень Мандрагоры, нюрнбергские механизмы, гомункулов в цветочных горшках, микроскопы, подзорные трубы и, конечно же, редкие и особенные книжки". На нужную улицу он, естественно, не попадает, а вместо этого оказывается у заднего входа в гимназию, где у него по ночам (!) бывают уроки рисования. Здесь всё повествование начинает напоминать мне удивительного "Большого Мёльна", но обосновать мне не удастся, потому что я подарил эту книжку знакомому подростку, который не стал её читать и вообще уже вырос. Герой же Шульца пробегает через пустое ночное здание гимназии, оказывается в частной квартире директора и, пройдя через неё к парадному входу, оказывается на улице. Можно было бы подумать, что отсюда он просто пойдёт домой. Но

Ступивши на паркет салона под большие пальмы, взметавшиеся из вазонов до самых потолочных арабесок, я увидел, что нахожусь теперь на территории ничейной, ибо у салона не оказалось передней стены. Он был как бы большой лоджией, переходившей посредством нескольких ступеней прямо в городскую площадь. Получался словно бы отрог площади, и какая-то мебель расположилась уже на мостовой. Я сбежал по каменным ступенькам и оказался на улице.


На той стороне "перевёрнутые созвездия", и ждёт извозчик. Вот эта высыпавшаяся на мостовую мебель, пересечение пространств – это обнажение метода, метафора, вырвавшаяся из текста наружу и повалившая его. Реальность Шульца выстроена слоями, взаимодействие материи и духа порождает бесчисленные формы, и за живым тянется неживое. Отец объясняет швеям, отвлекая их от служения манекену:

"Материи дана нескончаемая жизненная сила и прельстительная власть искушения, соблазняющая на формотворчество. В глубинах ее образуются неотчетливые улыбки, створаживаются напряжения, сгущаются попытки образов. Материя дышит бесконечными возможностями, которые пронизывают ее неясными содроганиями. Ожидая животворного дуновения духа, она бесконечно переливается сама в себе, искушает тысячами округлостей и мягкостей, каковые вымерещивает из себя в слепоглазых грезах.

Лишенная собственной инициативы, сладострастно податливая, по-женски пластичная, доступная всякого рода побуждениям, она являет собой сферу, свободную от закона, предрасположенную ко всяческому шарлатанству и дилетантизму, поле для всевозможных злоупотреблений и сомнительных демиургических манипуляций. Материя — пассивнейшее и беззащитнейшее существо в космосе. Всякому позволительно ее мять, формовать, всякому она послушна. Любые структуры ее нестойки, хрупки и легко доступны регрессу и распадению."


Таков текст Шульца.

Рохинтон Мистри, "Сады Ферозшаха" (?)

На самом деле, сборник называется "Tales from Firozsha Baag", и "сады" (baag) – это такой жилищный проект, несколько многоэтажек, в которых живут персонажи Мистри. Все они (за исключением одного соседа-мусульманина) – мумбайские парсы, чьи предки в восьмом веке бежали от ислама в Индию и осели.

Рассказы в сборнике самодостаточны и печатались отдельно в журналах, но многократно пересекаются (возможно, Мистри доработал эти пересечения для сборной публикации). Это интересный и эффективный приём, который нравится читателю (почему? узнавание, наблюдение за соседями, общность? резонанс со знакомыми детскими книжками, в которых пятачки и чебурашки профилируются пестрядью отдельных историй? упрощение повествования: те же персонажи, но маленькие нарративные порции?) и помогает автору добиться некоторой объективности – один и тот же сосед оказывается одновременно рассказчиком, симпатичным соседом и антагонистом.

Это делают нередко, но первыми мне приходят в голову книга Фелипе Альфау и шедевральная (как перевести слово magisterial?) "Жизнь" Перека. Но у этих совсем другие цели. Перека с чем-нибудь сравнивать (здесь) бесполезно, а Альфау очень откровенно действует хроникёром на манер Достоевского среди своих персонажей, которые над ним издеваются.

Мистри пишет о "своих" с таким участием, что у читателя не остаётся сомнения: он один из персонажей. Несколько рассказов действительно написаны в первом лице, и биографические данные Мистри совпадают с перипетиями рассказчика, но есть ещё один кандидат, к которому автор явно питает особую симпатию, задумчивый мальчик Джехангир. Этого мальчика остракируют сверстники, а сам он и не очень хочет с ними играть и сидит, в основном, погружённый в мысли, на приступке во дворе, но присоединяется к группе мальчишек (девочки, похоже, во дворе не появляются никогда), когда сосед Нариман, возвратившись с работы в хорошем настроении, рассказывает перед ужином выдуманные истории, например, о героическом игроке в крикет, чьи подачи были таковы, что принимавших их англичан уносили с залитого кровью поля, и "Клуб Крикета Марилебон" превысил бюджет на мячи (рассказ "Squatter" напоминает "Смеющегося человека" Селинджера, возможно, намеренно).

“Tell us about more matches that Savukshaw played in,” they said.

“More nothing. This was his greatest match. Anyway, he did not play cricket for long because soon after the match against the MCC he became a champion bicyclist, the fastest human on two wheels. And later, a pole-vaulter – when he glided over on his pole, so graceful, it was like watching a bird in flight. But he gave that up, too, and became a hunter, the mightiest hunter ever known, absolutely fearless, and so skilful, with a gun he could have, from the third floor of A Block, shaved the whisker of a cat in the backyard of C Block.”


Но в одном из последних рассказов Мистри расправляется с альтер эго подросшего Джехангира страшным образом, и остаётся Керси, намеченный протагонистом в самом начале сборника, и в конце уехавший в Торонто и написавший эту книгу. Он присылает её своим родителям, чтобы, пока они её читают и комментируют, читатель окинул взглядом всё содержание и попытался осмыслить опыт культурных и биографических миграций.

И этот опыт, и эта среда – веками пестуемая изнутри и снаружи национальная общность в рамках титульной культуры, партикуляризм, безвыходность, переезды детей и их нечастые возвращения, паранойя до и после и вовремя любого шага – показались мне настолько знакомыми, что я подумал, что для имеющих этот опыт подобное чтение неинтересно, а для непричастных это непонятно и ненужно. Но это заблуждение: так можно перечеркнуть всю литературу. Интересно, что ещё раньше, чем я обо всём этом задумался, ближайшим к Мистри – структурно – мне показался Бернард Маламуд. Традиционное построение рассказов, драматическое сечение, джойсовские "епифании", человечность, отношение к персонажам, роль семьи – и назойливые культурные мифологемы, призрачные сундуки с богатствами нищих и больных.

Правда, Мистри кажется гораздо приземлённее, и метафизика Маламуда ему ни к чему, но для западного читателя зороастрийский быт мумбайских парсов привносит по крайней мере элемент удивительной экзотики. Хотя, возможно, для советского обывателя синагога была такой же экзотикой, как для меня теперь дахма.

Как бы то ни было, в рассказах Маламуда я не помню никакого юмора [в комментариях мне справедливо замечают, что юмор Маламуда я просто забыл], а у Мистри юмора много, иногда слишком. Он может показаться топорным, но, мне кажется, легко вплетается в индийскую искромётную традицию, о которой на Западе судят, к сожалению, по болливудским фильмам. Но эта традиция живёт и без Болливуда и в английском языке, например, в забытом и неповторимом Г. В. Десани.

Дочитав "Истории Ферозшахского переулка", я отдал книгу знакомому персу, немного стыдясь ассоциативной бедности моего мышления. Этого Алирезу родители тридцать лет назад сплавили в Дюссельдорф к неизвестным ему "родственникам" прежде, чем ему пришлось бы хлебнуть ирано-иракского кровавого маразма. С тех пор он их не видел. От книги он был в восторге раньше, чем приступил к чтению, и не стыдил меня за такой подарок. Он сообщил также, что в Индии 60 миллионов парсов, и что классический арабский придумали персы, чтоб отомстить арабам за отступничество, написав священный текст "по-персидски арабскими словами". Ещё он сказал, что представляется как "Али" мудакам, которые думают, что персы – это арабы, и мудакам, которые, будучи арабами, плохо относятся к персам. Он мне рассказал, что отказывается работать там, где нет шанса помочь людям, и что, научившись гипнозу, помог одному мужчине, который не мог мочиться нигде, кроме собственного домашнего туалета. Он не знал, но это хорошо рифмуется с одним из рассказов Мистри. Мы очень долго пили чай, и наши дети приходили каждые полчаса просить поиграть ещё хотя бы пять минут.

“But there was not much he could keep secret about his ways. The world of washrooms is private and at the same time very public. The absence of feet below the stall door, the smell of faeces, the rustle of paper, glimpses caught through the narrow crack between stall door and jamb – all these added up to only one thing: a foreign presence in the stall, not doing things in the conventional way. And if the one outside could receive the fetor of Sarosh’s business wafting through the door, poor unhappy Sarosh too could detect something malodorous in the air: the presence of xenophobia and hostility.”

What a feast, thought Jehangir, what a feast of words! This would be the finest story Nariman had ever told, he just knew it.

“But Sarosh did not give up trying. Each morning he seated himself to push and grunt, grunt and push, squirming and writhing unavailingly on the white plastic oval. Exhausted, he then hopped up, expert at balancing now, and completed the movement quite effortlessly.


"Банди", "Обвинение"

Хотелось начать словами "хотя никакой литературной ценности эти рассказы...", но по всем заявленным в тексте параметрам это – литературное произведение и, значит, если какую-то ценность оно имеет, то литературную, а закончить хотелось словами о том, что оно имеет. Можно, пожалуй, провести черту между художественной и литературной ценностью и заявить, что "хотя художественной ..., но литературную всё же ...".

Про северокорейского писателя (?) Банди можно легко узнать всё, что о нём известно на Западе, потому что известно о нём очень мало, и неизвестно, о нём ли это всё. Говорят, что он единственный там диссидент, но "там" он, похоже, член Союза Писателей, а диссидентом его называют только по аналогии с Солженициным, которая ограничивается тайным вывозом и публикацией рукописи на чужбине. Слово "банди" на корейском обозначает светлячка, и из этого высосана большая доля вступлений и послесловий к его единственной публикации вне Северной Кореи (где он, по словам издателей-переводчиков-редакторов-правозащитников, регулярно публикует обычные дифирамбы и конъюнктуру). Кроме того, давая какие-либо сведения о жизни и положении Банди в Корее, пишут, что существенные данные изменены, чтобы защитить автора, то есть почти всё, что можно сказать о нём с уверенностью, это то, что он находится в Северной Корее.

Вполне возможно, что он уже умер (рассказы датированы серединой девяностых) или расстрелян (неминуемый исход рассказа, в котором он был бы своим собственным персонажем) или "конструкт" (как, по словам немецкого представителя, считают некоторые южные корейцы). Но рассказы достаточно однородны и сконструированы сходным образом. И их не очень скучно читать, но это отчасти вопрос рецепции.

Речь в семи рассказах (собранных из 700-страничного манускрипта) идёт о людях, неожиданно и, как правило, ненамеренно вошедших в конфликт с системой. Этот конфликт развивается из совершенно незначительной пылинки, случайно замеченной бдительным соседом, и по цепи абсурдных измышлений приводит к плачевному концу (хотя смертельных приговоров ни в одном рассказе нет; дело ограничивается увольнением, ссылкой, увечьями и пр.; Банди не хочет расстраивать читателя настолько, либо здесь какой-то юридический расчёт относительно потенциального разоблачения, либо же рассказы отобраны на Западе соответствующим образом, либо же в Северной Корее не так просто быть повешенным). В ходе рассказа главный герой или героиня приходят к выводу о том, что они живут в стране, пропитанной ложью и страданием народа, который продолжает улыбаться и пахать. Некоторые герои смиряются и пашут, иные бегут.

Исходные ситуации и развитие сюжета выписаны довольно изобретательно. В условно первом рассказе немецкого издания (в англ. и нем. переводах они идут в разной последовательности) двухлетний ребёнок плачет от вида огромного портрета Карла Маркса, который нарисован на стене за окном; зашторить окно нельзя, идёт подготовка к празднику, и у всех должен быть одинаковый прозрачный тюль. Когда не удаётся скрыть причину плача от управдомши (?), мать поясняет, что он просто очень впечатлительный, они над этим работают, но это от отца, наследственное. Ответственные на местах решают, что раз ребёнку отвратителен Маркс (и Ким, который тоже на стене за другим, кажется, окном), то и это ("духовное расположение") он мог – должен был – унаследовать от отца. Всех ссылают.

В другом рассказе человек хочет поехать в родную деревню, где умирает его мать. Ему не дают "разрешения на проезд", которое проверяют во всех междугородних видах транспорта, из-за "события государственной важности номер 2". Он напивается и едет всё равно. Прячется в поезде под лавкой, но на подходе к деревне, уже пешком, задумывается и попадает в руки постовых на мосту. Никого не интересует, кто где умирает, интересует только "народное благо", которое ущемлено, когда люди позволяют себе ездить на транспорте во время "события номер 2". С группой других несчастных его отправляют на две недели в трудовой лагерь.

Персонажи Банди довольно плоские; обычно они крайне положительные и работящие. Особое внимание он уделяет трогательным отношениям в семье. Возможно, это слишком важная для Дальнего Востока добродетель, чтобы излишне очернять героев, например, грубостью и неповиновением старшим (и мужьям). Один из персонажей крайне озадачен тем, что его жена, когда он уходит на работу, варит "еду для собак" – это развивается в подозрение в измене. На самом деле, она всё особо питательное отдаёт ему на завтрак, а сама потом ест какую-то баланду, чтоб не сдохнуть. Этот рассказ крайне неуклюжий, конфликт в нём нарастает до пика, в котором жена сидит на полу в порванной блузке, и ошалевший муж получает от неё дневник, в котором всё объясняется. Затем, вот так застыв вместе с мужем посреди спальни, мы читаем двадцать страниц дневника, чтобы поплакать, обнявшись, и перейти к следующей жертве режима.

Какая-то ярость благородная, конечно, взрастает во мне, когда я читаю прозу в стиле "ленин и печник", а развязка оказывается прозрением, соответствующим моим этическим стандартам, а не школьной программе. Но, к сожеланию, такое восприятие подобного текста мне испортил ещё в девяностые Владимир Сорокин, и в ситуациях, подобных вышеописанной, я ожидаю либо что-нибудь чудовищно-оргиастическое, либо хотя бы вставное "ой, бля, не могу".

На Западе любят умилиться страданиями далёких народов, поэтому книжка вышла большим тиражом: у меня пятое издание, всё ещё в твёрдой обложке, с суперобложкой, ляссе и фотографией молодых северокорейских гимнасток в большом количестве, а также с трогательным копирайтом на имя Банди. Гардиан написал, что это "международная сенсация" (в рецензии перепутали, однако, Маркса и Сталина), Экспресс сравнил автора с Кафкой и Оруэллом, которых Банди для западного читателя сделал былью.

И мне легко смеяться над этим лицемерием, как я смеялся над подобным отношением немецких литераторов и публицистов, скажем, к Андрею Куркову, чью макулатурную книжку "про пингвинчика" причесали и нагладили до блеска, и он уже двадцать лет как не исчезает из витрин книжных магазинов. Но "Обвинение" – действительно единственное, что дошло до меня из Северной Кореи, и это стоило немалых усилий и смертельного риска для человека, которого не признали автором этих рассказов и никогда, приходится надеяться, не признают и не опубликуют там, где живут его персонажи. Я поэтому склонен – как говорят на Западе, животом – приписать этому сборнику относительно высокую литературную ценность.

“Given your family’s loyalty to the Party, I’ll tell you frankly how things stand. I received a report, dated the sixth of September. ‘In apartment 3 on the fifth floor of Building 5, every day from around six in the evening until the next morning, blue double curtains are drawn in both windows. I find this extremely suspicious. It could be some kind of secret code, to communicate with spies.’” Clapping the notebook briskly shut, the secretary glanced sharply up at Gyeong-hee. “Such a report will have reached other ears than mine, Comrade Manager. And you dare to tell me that I’m the one who is going too far?” —(transl. Deborah Smith)
Tags: andrey kurkov, bandi, bruno schulz, rohinton mistry
Subscribe

  • и другие звери

    Из Берлинского Зоопарка украли мои данные, сообщает мне это учреждение, где я, как оказалось, состоял на учёте. Обстоятельная проверка показала, что…

  • вербальный простезис

    Из тех, кто находит повод подарить книжку и написать в ней, зачем они это делают, наиболее многословными оказываются молодые люди, преимущественно…

  • home cinema deluxe emporium premium+ galore +subs

    Несколько волшебных мгновений в домашнем кинотеатре. November 2020 - February 2021

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • и другие звери

    Из Берлинского Зоопарка украли мои данные, сообщает мне это учреждение, где я, как оказалось, состоял на учёте. Обстоятельная проверка показала, что…

  • вербальный простезис

    Из тех, кто находит повод подарить книжку и написать в ней, зачем они это делают, наиболее многословными оказываются молодые люди, преимущественно…

  • home cinema deluxe emporium premium+ galore +subs

    Несколько волшебных мгновений в домашнем кинотеатре. November 2020 - February 2021