Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:
  • Mood:
  • Music:

документализм и жанровость как две стороны одного бутерброда и средство против ОКР

Иан МакъЮэн обладает как писатель, на мой взгляд, яркой склонностью жёстко, навязчиво контролировать всё, происходящее в его книгах, то есть исключать любые случайности, которые не понадобятся впоследствии для продвижения истории или для ретроактивного переосмысления событий и действий героев. Этой чертой он очень напоминает мне Меира Шалева, который сам в интервью признавался в таком отношении к своим творениям.

В романе Шалева "Голубь и мальчик" (пер. Нудельман и Фурман) в девятой главе герой едет на автобусе почему-то (не помню) без билета, и подходит контролёр и угрожает отобрать у него критически важных для сюжета голубок в корзине. Но тут

...над ним сжалилась какая-то незнакомая, странная женщина — худая и высокая голландка, которая сидела у окна вагона и зарисовывала акварелью скворцов и щеглов. Она купила ему билет и сказала на незнакомом языке, что понимает, зачем он едет и что у него спрятано в этой корзинке.


Дальше об этой незнакомой странной женщине ни слова, поэтому уже настораживает, что Шалев не позволил себе написать "сказала что-то на незнакомом языке", а сам всё перевёл. На иврите написано, дословно, "на языке, которого он не понял". Возможно, эта неспособность позволить женщине сказать в его романе что-то, что ни автор, ни читатель не поймут, сбила с толку американского переводчика (Evan Fallenberg), который загадочно написал "Speaking to him in a language he pretended not to understand..."

Но я соврал, вернёмся к голландке; дальше об этой женщине мы читаем за считанные страницы до конца произведения, в последней (не считая эпилога, в котором, естественно, подвязываются все оставшиеся концы), двадцать пятой главе следующее:

Две недели назад я получил первое письмо по своему новому адресу. Коричневый толстый конверт, посланный из Лейдена, что в Голландии. Та старая костлявая голландка, которая рисовала птиц в долине Хулы, послала мне фотокопии некоторых своих акварелей: «Птицы Святой земли» и «Перелетные птицы». «С благодарностью за прекрасную экскурсию», — написала она и вложила среди пеликанов и журавлей сюрприз — мой портрет, который она сделала незаметно для меня несколькими штрихами кисти. Вот он я: темная, плотная, небольшая птица, не кочую, а возвращаюсь, один, не присоединяюсь к стае.

«Надеюсь, что ты простишь мое нахальство», — извинилась она и добавила, что еще в юности, когда британцы правили Страной — «а ты, наверное, тогда еще не родился», — она уже интересовалась птицами и уже тогда приезжала вслед за ними на Святую землю. «И вот Вам еще четыре рисунка, из нескольких десятков, которые я тогда нарисовала, дорогой господин Мендельсон. Может быть, Вам будет интересно, потому что сегодня у вас уже не увидишь этих птиц и такие виды, а жаль».

Вот они: ястребы сгрудились над трупом коровы, скворцы клюют ее небесный глаз, щеглы ликуют на высоком сухом терновнике, и какой-то молодой парень сидит на станционной скамейке в ожидании поезда, а на коленях у него плетеная соломенная корзинка для голубей, с крышкой и ручкой.


(Не могу упустить шанс пнуть труп коровы: скворцы клюют её небесный глаз – это переводчики, сменившись (иначе почему голландка стала из просто "худой" "костлявой", при том же ивритском эпитете, а мальчик – молодым парнем?), перепутали в глаголе букву и не справились с идиомой "небесное око"; на самом деле скворцы покрыли точками небеса, "dotting the eye of heaven" у Фалленберга, rightly. И это в последнем предложении, не считая эпилога!).

И это в последнем предложении! Как будто автор хочет сказать: помните? а я не забыл! А на самом деле, верно, ходил, дописав сначала концовку, в девятую главу, чтоб посадить туда утку, которая сделает акварельку для диафрагмы. Но так или иначе, костлявой не дали уехать без билета.

У МакъЮэна, в пятнадцатой главе книги Sweet Tooth, герои шляются:

We finished the bottle and fairly rolled down Queen’s Road, past the Clock Tower and into the Lanes, pausing only for Tom to give directions to an Indian couple carrying a baby with a harelip. The narrow streets had a forlorn out-of-season air, salty-damp and deserted, the cobbles treacherously slick. In a good-humoured, teasing way, Tom was interrogating me about my ‘other’ writers supported by the Foundation. We’d been through this a few times and it was almost a routine. He was indulging sexual as well as writerly jealousy or competitiveness.


Здесь случайно встреченная индийская семья густо помечена для дальнейшего опознавания, она этнична и заячьегуба. К пятнадцатой главе читатель знает, что это неспроста. МакъЮэн, похоже, гораздо хитрее и острее, чем Шалев (хотя надо начитаться, чтобы это обосновать, как следует). Он защищает свои приёмы многократно: индийской парой с ребёнком пользуется далее уже не он, а его герой-писатель в своём рассказе, который читает и редактирует протагонистка, а дальше на самом деле я не расскажу, как всё было. Причём вставлена индийская семья опять в контекст ревности, теперь не писательской, а настоящей, но в вымышленном вымышленным писателем тексте:

He stands quietly on the landing, hoping to hear a sound. He craved to hear it, a moan, a yelp, a bedspring, anything would do. But there was nothing. The minutes pass and he has to make a choice. He decides on 401 because it’s the nearest. All the doors look flimsy enough and he knows a good flying kick will do the job. He’s stepping back to make his run when the door of 403 opens and out step an Indian couple with their baby, who has a harelip. They smile shyly as they go past him and then they descend the stairs.


И здесь, и там писатель нашёл вескую (на его взгляд) причину использовать случайного персонажа, и неважно, какими нитками она пришита, важно, что никто не выйдет из текста: случайных припашут, а главных прикончат эпилогом.

С моей (неоригинальной в данном случае) точки зрения, в произведении должны быть сквозные дыры, через которые дует настоящий ветер, или недомалёванный угол, необъяснимый стаффаж, копыто, увязшее в глыбе. Это вход и выход для читателя, в этом нет никакой особенной загадки или эзотерики. (Может быть, есть, но мне она не понадобилась пока). Я не имею в виду необъяснимый конфликт соседних строф или способность передать непередаваемое словами. Я имею в виду простое право случайного прохожего появиться и исчезнуть. Когда-то я от скуки на работе прочитал целый лонгрид про то, как в литературе "вдалеке лают собаки". Автор статьи нашёл в неожиданном количестве романов, повестей и новелл совершенно ненужных с его точки зрения собак, которые удовлетворяют лаем какие-то прозаические нужды. Я согласен, что это не самый элегантный способ заполнить строку, но и это может служить примером осознанной необходимости приоткрыть форточку, ковырнуть ногтем краску.

Иногда авторы заключают нарратив выводом о возможном, зловещем или жалком, присутствии некоторых персонажей в окружении читателя ("и поныне бродит она, подвывая... и вот, может, это он, сжимая в грубом кулаке рукоять, заглядывает теперь к тебе в окно..."), припечатывают игривым рефреном про мёд-пиво либо оставляют т. н. открытый конец для т. н. ангажирования читателя, который должен быть, вероятно, польщён иллюзией взаимодействия с развязкой.

Похожий эффект имеют движения в сторону документализма – от примитивной метки "Быль" в подзаголовке до обрамления вымышленных рукописей смертников, историй заезжих циркачей и душистых дневников моей бабушки.

И МакъЮэн и Шалев последовательно используют исторический документализм, в общем, высшую и сложнейшую форму "раскрытия" произведения помимо растворения его в непосредственной действительности. Шалев, похоже, на этом останавливается и получает, на мой взгляд, хорошо сработанные мелодрамы с акварельками. Более всего, что я у него читал, мне понравилась книга о бабушке и пылесосе, каковые персонажи, судя по всему, дополнительно к историческому контексту вполне реальные, поэтому ему не всегда удаётся их схватить и покрасить под цвет обоев, хотя он явно пытается.

Но МакъЮэн хитрее. Исторического документализма не достаточно. Он не оправдывает жёсткого контроля, не принуждает к нему. В "Судьбе семьи Ругон" ("Карьера Ругонов" в русском переводе), например, легко почувствовать, как Золя бросает своих героев на произвол исторического момента и зорко следит за их судьбами, как бы (!) не вмешиваясь. Вмешательство порождает сладкие виньетки, как у Шалева. Поэтому у МакъЮэна документализм сбалансирован жанровостью. Жанровая литература закрыта от нерегламентированных случайностей, как математическая задача или игра. (Это моё определение жанровости на данный момент, но вот каковы импликации:) В математической задаче, сформулированной в понятиях быта, ненужные детали строго распознаются и упраздняются. Никого не интересует, несут ли пионеры пианино, чучело шакала или ящик Пандоры, если их ноша только под определённым углом проходит через лестничную клетку, никого не покалечив. На рубашке может быть нарисовано всё, что угодно, но только на всех картах оно одинаковое и непохожее на лицо. В шашках случайностей нет, а в преферансе – только, когда тасуют, то есть в строго контролируемых условиях.

То есть, одна из основных, порождающих черт жанровой литературы состоит, я считаю, в таком же принципиальном отделении релевантных от случайных элементов. В детективах это иконично отображено в работе самой Мисс Марпл, в фантастике положение вещей выстраивается для подтверждения или опровержения гипотезы, для достижения критической сложности без возникновения противоречий, и т. д. И поэтому, выстраивая произведение "по законам жанра" (намекнув тем или иным образом, что мы сегодня будем, например, играть в триллер), МакъЮэн получает лицензию на многократное использование любого случайного лица, и с наслаждением и вкусом вплетает его в сюжет. (Он это делает, как правило, трижды: первый непонятный эпизод или случайное упоминание, объяснение эпизода или повторное значительное появление и, наконец, неожиданное переосмысление эпизода и роли. То есть, костлявая голландка из "Мальчика и голубки" у МакъЮэна превратилась бы в сорок второй главе, скажем, в шпионку, которую подослали следить за молодым мальчиком, но она потом одумалась и отравилась). Жанр оправдывает его обсессию, а суровые лондонские семидесятые дают возможность читателю воспринимать текст как нечто актуальное, незаконченное, открытое (в отличие от "милых приключений" Эркюля Пуаро с удушениями и закалываниями вилкой).

И у МакъЮэна это действительно так: в бутерброде* из исторического фона и жанровой архитектуры лежит объёмный вопрос о поддержке начинающих (и продолжающих) писателей правительственными организациями разной степени секретности и тенденциозности, и о путях развития самих этих организаций, и об учреждениях, в контексте которых эти организации действуют.

_________________________________________________________
* Я имею в виду, конечно, сендвич.
Tags: ian mcewan, meir shalev
Subscribe

  • (no subject)

    Оказалось, что женщина приезжавшая как-то к нам на кафедру(?) с докладом, поёт как в группе "Мельница", так и на ирландском языке.

  • если смотреть на полную луну

    Моя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments

  • (no subject)

    Оказалось, что женщина приезжавшая как-то к нам на кафедру(?) с докладом, поёт как в группе "Мельница", так и на ирландском языке.

  • если смотреть на полную луну

    Моя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины…

  • 38-ая минута: сентябрь

    В силу некоторых обстоятельств, связанных с пылью, сентябрь не отличился в кинематографическом плане, но поскольку нейродендрит в голове не обяжешь…