Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:

Перевод: Петер Штамм, Вечеря Господня

Мне хотелось понять, что не так в этом рассказе, сравнить его с Уильямом Тревором (тоже про священника, но гораздо объёмнее), я думал про карго-культ, немецкие сложности жанра и прочее, но это неправильный подход, а перевод остался.
Я давно не переводил, это захватывающая и неблагодарная работа (особенно, если переводчик не обуян и не ослеплён похотью, мечтая обладать чужим текстом). Но рассказ короткий, я стал относиться к нему непредвзято и не виню его в том, что он отнял у меня субботу.
Некоторые примечания:
- церковные термины я старался переводить как можно более общё, не вдаваясь в конфессиональные детали и не переводя натужно на русский (сакристия, а не ризница, и талар, но причетник, а не кюстер); если это неприемлемо, я буду рад исправить. Что такое Kirchgestühl, который в конце скрипит и трещит, я не знаю точно. Я перевёл: "сиденья", но, возможно, это какие-нибудь помосты и оснастки, вроде печально известного Dachstuhlя.
- устойчивые фразы пастора я, вероятно, не смог перевести адекватно: "поднимемся для молитвы"?! Как пастор просит людей встать, чтоб помолиться? "Встаньте, помолимся"?
- Библейские цитаты я брал из синодального перевода.
- Гимн 127 (соответствует хоралу Баха BWV 731) я переводил абы как, потому что не знаю, где взять какой другой перевод.
- При переводе молитвы Лютера "В сакристии" мне отказал мозг и частично интернет, но всё таки нашёлся перевод (вероятно с английского) в книге "Проповедь сегодня" Мильтона Рудника. Перевёл, вероятно, переводчик всей книги Зубцов. Спасибо.
- Текст по изданию Peter Stamm, Der Lauf der Dinge. Gesammelte Erzählungen. Fischer, 2016. Если я нарушаю какой-нибудь копирайт, пусть в меня кинут камнем, я всё уберу и обязуюсь на выборах в Европарламент проголосовать за ратовательницу о правах деятелей культуры и искусства на их деятельность, которая у меня и так шпиценкандидатка.
- Любой разнос приветствуется, это я сам люблю.
- Я потом всё равно ещё наперевожу.

Вечеря Господня

Райнхольд стоял у окна и смотрел наружу. Внизу по улице прошли несколько мужчин, и он инстинктивно шагнул назад. Честно говоря, он боялся здешних людей, их своенравия и их очерствелости. Его отталкивала их грубая речь, от смеха становилось жутко. Его предшественник был таким же, как они, шумным и неотёсанным человеком, который по субботам выпивал со своими прихожанами, а в воскресенье их пристыживал.

Год назад, когда Райнхольд заступил на должность, его переполняла жажда деятельности. Он радовался переезду на Боденское озеро, думал, что люди на юге более искренние. Но это было заблуждением. И за что бы он ни принимался, всё оказывалось неудачным. Его попрекали чем придётся; что на евхаристии он вместо облаток давал хлеб, вместо вина — виноградный сок, что и вообще он совершает богослужение не так, как люди к тому привыкли. Говорили, что он не довольно проявляет заботы о стариках, и что нехорошо быть на ты с конфирмантами. Сплошные придирки. С органисткой испортились отношения от того, что его жена несколько раз во время службы подыграла на гитаре, с причетником — из-за того, что присматривался к счетам.

Райнхольд задёрнул шторы и пошёл в гостиную. Бригитта смотрела телевизор. Он не рассказывал ей больше о своих проблемах, ей самой было тяжело привыкать к роли жены пастора, играть которую ей никогда и не хотелось. Он сел рядом с ней на диван. По телевизору показывали мальчика, который утверждал, что может во рту разобрать буквы из супа с алфавитной лапшой. Бригитта засмеялась. Какой милый малыш! Райнхольд не ответил, он знал, о чём она думает.

Он лежал в темноте и не мог заснуть. Из гостиной было слышно телевизор. Хотелось понять, где он неправильно себя повёл. Он пытался говорить, объясниться, шёл кое в чём на уступки. Но людей это, очевидно, только настраивало против него. Бороться не было больше сил, почти не осталось даже сил выполнять свою работу. Когда-то воскресная служба была для него вершиной всей недели, теперь было страшно думать о замкнутых лицах прихожан, о холодном молчании, которым они его встречали. Во время чтения Библии текст не увлекал его, как раньше, и, стоя за кафедрой, он не чувствовал ничего, кроме равнодушия. Уже два раза пришлось отменить богослужение из-за того, что у него болел живот, и он лежал в кровати.



Будильник зазвонил в семь часов. Бригитта, вероятно, забыла переставить его к воскресенью. Когда Райнхольд наклонился над ней, чтобы выключить будильник, она проснулась и спросила, не страшно ли, если она сегодня пропустит службу? Она плохо себя чувствует.

Райнхольда пробрал озноб, когда он снял в ванной пижаму. На краю поля зрения виднелось отражение бледного, бессильного тела. Он спешно отвернулся и встал под душ. Налив кофе, стал повторять в уме проповедь. Речь пойдёт о девятой главе Послания к Римлянам. А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?»

Он вышел из дома гораздо раньше, чем нужно. На улице было холодно и сыро. Долгие недели всю округу покрывал густой туман, и говорили, что так будет до весны. В это утреннее время на улице ещё никого не было, только несколько взъерошенных чаек рылись в переполненных урнах узких пешеходных дорожек. Церковь была заперта. Райнхольд был рад, что ему не довелось никого встретить. Он прошёл через тёмный неф в сакристию. В узкой комнатке был электрический обогреватель, и всё равно здесь было так холодно, что изо рта с дыханием шёл пар. Райнхольд надел талар и прочитал молитву Мартина Лютера, которую один из его предшественников приклеил к дверце шкафа. Господи Боже, Небесный Отче! Я воистину не достоин пастырского служения, в котором я призван являть Твою славу, окормлять этот приход и служить ему. Но Райнхольд даже не чувствовал себя недостойным. Он сидел погружённый в свои мысли, пока не хлопнула церковная дверь, и не послышались некоторое время спустя разлаженные звуки органа. С органисткой уже давно всё общение велось посредством электронной почты, а причетник выполнял свою работу молча и не глядя в его сторону. Руки Райнхольда закоченели от холода. Он принялся ходить из стороны в сторону, чтобы восстановить кровообращение. Его предшественник приветствовал прихожан по одному у входа в церковь, но Райнхольду необходимы были эти минуты тишины, и он выходил в неф уже во время прелюдии. И это тоже воспринимали как оскорбление.

Услышав орган, он прокашлялся, одёрнул талар и вышел из сакристии. Опустив взгляд и ускорив шаги, дошёл до своего стула при кафедре и сел боком к прихожанам. Когда орган замолк, он обождал несколько мгновений, пока не замер последний отзвук, затем встал и подошёл к жертвеннику, на котором между двух зажжённых свечей выставлен был хлеб и виноградный сок. Церковь была пуста.

Райнхольд не сразу это понял. На богослужение никто не пришёл. Только причетник стоял у микшера на входе, и наверху на хорах органистка сидела к нему спиной. Она, несомненно, наблюдала за ним в зеркальце, установленное на органе. Он сделал глубокий вдох, выдохнул и сказал, мир вам. Поднимемся для молитвы. После некоторой заминки, как бы обождав, что кто-нибудь встанет, он произнёс по обыкновению воскресную молитву. Аминь, услышал он свой голос, петь будем гимн номер 127, с первой по третью строфу. Едва позволив ему закончить фразу, органистка заиграла; движения её узкой спины и головы придавали особую выразительность игре, лишенной, однако, всякого чувства и любви. Причетник держал песенник обеими руками, не открывая его. Иисусе возлюбленный, мы здесь, дабы слышать Тебя и Слово Твоё. Райнхольд пел громким, надтреснутым голосом. Хоть бы Бригитта пришла, подумал он, впрочем, наверно, хорошо, что ей не пришлось переживать его окончательное поражение.

После второй строфы звучание органа внезапно прервалось, и Райнхольд увидел, как органистка встала и пошла прочь. Теперь было слышно только его голос и шаги органистки, которая, торопясь и не стараясь соблюдать тишину, спускалась по узкой лестнице с хоров. Рядом с причетником она на мгновение остановилась, чтобы что-то ему шепнуть, надела пальто, которое несла на руке, и покинула здание церкви. Причетник последовал за ней, и церковная дверь, громко хлопнув, закрылась.

Господи Иисусе, в наших просьбах, мольбах и песнях одари нас успехом. Последние слова гулко прозвучали в пустоте здания. Райнхольд подождал полной тишины, потом пролистал большую Библию до отрывка, назначенного на это воскресенье, и стал читать Послание к Римлянам. Истину говорю во Христе, не лгу. Он запнулся и покашлял, и, отхлебнув из потира виноградный сок, продолжал. Великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему. Я желал бы сам быть отлученным.

Он готовился говорить об отношениях между евреями и христианами, о развитии событий на Ближнем Востоке и о конфликте и примирении, а теперь казалось, что, как мальчику из вчерашней телепередачи, ему придётся кропотливо разбирать каждое слово, каждую букву. После чтения он снова помолился и спел гимн. Затем он объявил громко, как мог: мы все приглашены на вечерю Господа нашего! Вдруг ему показалось, что церковь полна людей, теней всех тех, кто на протяжении сотен лет приходил сюда причащаться, кого здесь крестили и обручали и провожали в могилу. Они поднимались со своих мест и подходили к нему, и он подавал им хлеб и вино, людскому потоку, который не кончался. Сквозь цветные стёкла окон в церковь внезапно ворвалось яркое солнце, преобразив пространство взрывом света и тени. Церковные сиденья трещали, и орган отзывался эхом, и в этом звучаньи слышалось могучее дыхание, пробуждение от долгого сна.

Райнхольд почувствовал, как кровь прилила к его голове. Он взял корзину с хлебом и прошёл вдоль нефа из церкви наружу. Туман начинал рассеиваться, кое-где виднелось голубое небо, и на востоке показалось солнце, от которого мир светился, как будто сотворённый заново. На площади перед церковью стояли, собравшись в небольшие группы, немногие прихожане. Казалось, что они его ждали, возможно, их позвала органистка или причетник, которые стояли вместе с ними. Даже Бригитта была тут.

Райнхольд пошёл в её сторону, подняв корзину над головой. Хлеб жизни, оглашал он. Люди смотрели на него враждебно и отходили в сторону. Внезапно Райнхольд услышал пронзительный визг и, подняв взгляд, увидел над собой словно застывшую в воздухе чайку. Он взял кусок хлеба из корзины и подбросил его кверху, и чайка, совершив едва заметное движение крылом, опрокинулась и на лету схватила хлеб. Она пролетела так близко над его головой, что он ощутил воздушный поток из-под крыльев. И вдруг его окружала целая стая чаек. Он стал разбрасывать хлеб вокруг себя, потом отвёл корзину назад и опорожнил её одним взмахом. Мы все приглашены, провозгласил он безудержно. Птичьи крики раскатывались, как безумный смех, и Райнхольд тоже рассмеялся, и не мог остановиться, потому что после долгих тёмных недель он наконец увидел свет.
Subscribe

  • седьмая попытка поговорить с хренотенью на острые темы

    Начал с Пришвина. Оказалось, что Пришвин прав, и "не все знают, что самая-самая хорошая клюква, сладкая, как у нас говорят, бывает, когда она…

  • порыв

    Затесался в прекрасную компанию в новом полиглотском выпуске " Двоеточия": напечатался там по-английски. Для сопоставления представлены несколько…

  • тридцать восьмая минута: третье лицо

    В фильме "История любви" (En kärlekshistoria, 1970), который Рой Андерссон снял в молодом возрасте, речь идёт о первой любви подростков и о…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments

  • седьмая попытка поговорить с хренотенью на острые темы

    Начал с Пришвина. Оказалось, что Пришвин прав, и "не все знают, что самая-самая хорошая клюква, сладкая, как у нас говорят, бывает, когда она…

  • порыв

    Затесался в прекрасную компанию в новом полиглотском выпуске " Двоеточия": напечатался там по-английски. Для сопоставления представлены несколько…

  • тридцать восьмая минута: третье лицо

    В фильме "История любви" (En kärlekshistoria, 1970), который Рой Андерссон снял в молодом возрасте, речь идёт о первой любви подростков и о…