Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Categories:
  • Mood:
  • Music:

Скважность и плотность

В начале первого рассказа Dante and the Lobster первого сборника Беккета More Pricks than Kicks герой, наделённый именем ленивого персонажа "Божественной Комедии" Белаквы, разбирает вторую песнь "Рая", в которой автор выясняет у Беатриче происхождение пятен на луне.

Этим задаётся многократная зеркальность текста. Белаква помещён в среду, в которой он является:
- персонажем Беккета
- персонажем Данте, который застрял в чистилище из-за своей прижизненной праздности, по свойствам (здешний Белаква у зазеркального перенимает, кроме праздности и бездвижности, иногда даже позу)
- самим Данте (и его персонажем, попадающим в рай), по занятию: слушая Беатриче, пытаясь вникнуть в её разъяснения, и будучи неспособным их постичь (Данте замолкает, завороженный видом "чреды теней, беседы ждавших"; Белакву отвлекает от чтения полуденный звон и необходимость поесть; его до ярости пугает перспектива общения ("conversational nuisance") с "юркими болтунами" ("brisk tattler")

В дальнейшем Белаква также станет персонажем библейского нарратива.

Подобным образом расслаивается и сам текст: Белаква "застрял" в тексте Данте, Данте "застрял" в толще луны. Текст Беккета описывает структуру текста Данте, отражая происходящее в поведении Белаквы и выборе слов. Мне интересен именно этот выбор слов, который является проявлением и залогом того, что, кажется, называют "интертекстуальностью", проникновения одного текста в другой на более или менее осознанном уровне.

Белаква захлопывает книгу Данте и ждёт, пока утихомирится "зуд от этого низменного кводлибета". Низменный кводлибет - это, собственно, самоопределение рассказа и обнажение метода.

По сути, Беккет осознанно и упрямо (яростно, как его персонаж) возвращается здесь к "ложным сужденьям смертных" и "детской ошибке": его текст местами прозрачен и "скважен", а местами при этом очень плотен, и так пропускает через себя другие тексты, то есть, ведёт себя, как пятнистая луна в ошибочном понимании ещё не просветлённого Данте. В этом смысле Беккет не модернист, как Джойс, а, скажем, "метамодернист", осмысливающий модернизм как регрессию к греховному упрямому непониманию единого источника, о котором талдычит ему Беатриче. (Здесь дисквизиция на тему "регрессии" Джойса, его отступления от католичества, fall from grace).

Собственно, Белаква, наслушавшись Беатриче и потеряв к ней интерес (и так и не добравшись до пикантного эпизода с насильственным замужеством монашки), отступает ещё дальше, чем до изначального суждения Данте о пятнах на луне, от псевдонауки к мифологии: превращается в Каина, о котором в связи с этими пятнами "на земле сказывают сказки" (favoleggiano).

В то время как Данте стремится ("хочет и смущен") побеседовать с жителями рая (что и делает потом на протяжении сотен и тысяч терцин), Белаква, подобно Каину, бежит всякого общения, опасаясь, в отличие от Каина, что это испортит ему удовольствие от еды. Вкус обратится в горечь или исчезнет совсем. Mouth full of cursing and bitterness - это, к слову, опосредованная переводом двойная цитата из десятого псалма, приведённая в Послании к римлянам.

Эта запись - о выборе слов, но я никак не доберусь до него, и, прежде, чем дойти до уровня коннотаций, хочу исключить ещё один слой более или менее явных сопоставлений.

В первой части рассказа, где Белаква уподобляется Каину, их три: размышление Белаквы о Каине, проистекающее из (не)усвоения материала Данте, дальнейшие непосредственные действия и предпочтения Белаквы, и, наконец, обрамленная документальная история убийства семьи Макдонелл садовником Маккейбом. Каин мифологический, Каин художественный, Каин документальный.

[Здесь я сам отвлёкся на обед и посетил трактир, где меня накормили сендвичем с оливками и горгонзолой, пожелав напоследок приятного рождества; всё здесь написанное, таким образом, озарено светом гастрономически-филологического синтеза и запахом благородной отрыжки и должно быть верно.]

1. Размышление Белаквы о Каине относительно простое ("the thing was simple") и с некоторым цинизмом заостряет библейскую историю, из которой (KJV) напрямую заимствует формулировки (fugitive and vagabond, fallen countenance etc.).

2. Действия Белаквы, поджаривающего хлебцы, отражают принесение Каином отторгнутой жертвы. Он сжигает дочерна часть своего хлеба ("burnt offering") и мажет его горчицей со специями: всё исключительно растительного происхождения. Масло, продукт жизнедеятельности рогатого скота, он отвергает очень явным образом, сам при этом неожиданно уподобляя себя молодому и сильному растению (розе).

3. Маккейб, который смотрит на него из свежей газеты, это садовник, повешенный за шестикратное убийство, в котором он так и не признался. Статья в "Ивнинг Геральд", кстати, позволяет датировать события началом декабря 1926 года, что я бы и сделал, если бы меня это сколько-нибудь интересовало.

Каин, таким образом, сначала появляется в тексте Данте в тексте Беккета, как проявление коллективного бессознательного (фольклорное объяснение пятен на луне), отражается в реальной газетной истории (заглядывает с фотографии в лицо Белаквы) / в газетном тексте в тексте Беккета и кочует в сознание персонажа текста Беккета.

Прежде, чем Белаква совершает убийство божественного лобстера и испытывает джойсовое озарение в последних строках рассказа, он обнаруживает, кажется, все канонически греховные наклонности, но не будем на этом задерживаться.

Выбор слов, наконец. Во вводной части рассказа не указывается напрямую положение вещей в тексте Данте, где "объём вошёл в объём" и "тело в тело вдето": Данте и Беатриче проникают в толщу луны, как свет в воду. Они встревают туда каким-то суперпозиционным образом, что "постичь нельзя". Эта ситуация и дальнейшее пояснение по поводу "скважности и плотности" отражены у Беккета в коннотациях слов stuck, bogged (застрять [в грязи]/в тексте), clear и dense (о веществе/свете и о пояснении), bored (скучал, но и "сверлил", чтоб добраться до Пиккарды - мы говорим о дополнительных, внеконтекстных смыслах, ср. последовательность bogged - bored - pored, грязь - сверлить - отверстие), patent, impenetrable и, наконец, shovelled (книгу, в которой он застрял). После этого он выбирается из текста Данте, "Комедия" опять становится книгой, и мы обращаемся к внеконтекстным ссылкам на Каина и Библию в целом.

После того, как Белаква закрывает дверь на замок и расправляет на столе газетное лицо убийцы, he lit the gas-ring and unhooked the square flat toaster, asbestos grill, from its nail and set it precisely on the flame. Он разводит огонь и готовит жертву. Слово asbestos здесь очень заметно, почти произвольно. Оно переводится с библейского греческого как "неугасимый". Иоанн Креститель говорит об Иисусе, в частности, так: "лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым (ἀσβέστῳ)" (Мф 3:12, синодальный перевод). Белаква, заметим, жжёт пшеницу.

Далее Белаква рассуждает о правильном приготовлении своих хлебцев: их нужно прожарить совершенно, "through and through", иначе они останутся мягкими/влажными в середине (sodden), что ему очень противно ("one thing he abominated more than another"), т. к. зубы встречаются в "бафосе" мякоти теста.

Слово sodden встречается в Библии пять раз. В Плаче Иеремии речь идёт о "мягкосердых женщинах", которые варят и едят своих детей; это сложно, исключим это. Во всех остальных случаях речь идёт о приготовлении жертвенного мяса, и варёное мясо (sodden flesh) обозначается как неприемлемое (с некоторыми оговорками). Слово abomination в Библии служит почти техническим термином, в частности, для обозначения неприемлемой пищи, напр. "Thou shalt not sacrifice unto the LORD thy God any bullock, or sheep, wherein is blemish, or any evilfavouredness: for that is an abomination unto the LORD thy God" (KJV, Второзаконие 17:1).

Наконец, "бафос" это снова обнажение метода (ср. упомянутый выше "кводлибет"; Беккет любит ссылаться на собственный текст и прямо, и косвенно, из одного рассказа в другой, обращениями к читателю и т. п.). Белаква использует для обозначения своего неудовольствия от непрожаренного тостика литературоведческий термин Александра Поупа, выражая таким образом то, что происходит - в первом приближении - в этом тексте: основополагающая для западных религий трагическая история братоубийства и вечного проклятия проецируется на историю о ленивом интеллектуале, поджаривающем себе хлебцы (или наоборот). Какой кошмар, говорит об этом Беккет.

Сожжение хлебцев заканчивается тем, что Белаква возвращает горячую сковороду на гвоздь, прожигая в обоях дыру ("seared a great weal in the paper"). Слово weal обозначает как "рубец" от раны на теле, например, от бичевания, так и "процветание", "благосостояние" (цель жертвоприношения). Потом подчёркивается уже упомянутое отрицательное отношение Белаквы к маслу - God forbid! (когда он покинет с хлебцами свой "алтарь", он всё же приобретёт горгонзолу повонючее), и намазывание тостов горчичным соусом "Savora" с пряностями (ср. Исход 12:8-9 "пусть съедят мясо его в сию самую ночь, испеченное на огне; с пресным хлебом и с горькими травами пусть съедят его; не ешьте от него недопеченного или сваренного в воде, но ешьте испеченное на огне"). Савора, к слову, это также раввин определённого периода, записыватель талмуда, "рассуждающий".


Когда Белаква немного прикручивает горелку, Беккет пользуется веским в этом контексте словом suspicion ("совсем немного"), обычно малоупотребительным в таком смысле, но образным (он смотрит под сковородку, "подозревает"), и поддерживающим библейские коннотации (аналогично можно смотреть на слово reproof из вводной части, которое выбивается из ряда средневековых риторических терминов (refutation, demonstration, disproof) и в то же время непосредственно заимствован из Данте ("provando e riprovando", третья строчка третьей песни).

Здесь я, в принципе, уже себе надоел, не говоря о том, что упираюсь во фразу из "Гамлета", которую даже в самом "Гамлете" тяжело понять. Горацио говорит о доблести старого короля и упоминает, что он "smote the sledded Polacks on the ice". У Беккета такова доблесть Белаквы, смыкающего челюсти на своих хлебцах, что он подобен Гамлету-отцу. Я склонен все цитаты из Шекспира и особенно из "Гамлета" читать как издевательство над Джойсом.

А дальше в тексте всё становится значительно интересней и сложнее. Я дошёл до второй страницы.


И о русском переводе: название сборника является в оригинале игриво искажённой библейской фразой "kicking against the pricks" из Деяний Апостолов (9 и 26), в синодальном переводе "идти против рожна". Но поскольку весь текст Беккета и так перегружен библейскими контекстами, совершенно не страшно потерять заглавную аллюзию, и назвать книгу "Больше лает, чем кусает". Сам перевод я не видел, но уверен, что он передаёт всю многогранность и пористость авторского оригинала.

Проект для домашнего задания: объяснить, зачем Д. Ф. Уоллес назвал своё эссе об умерщвлении лангустов прямой цитатой из Беккета, и, главное, как ему удалось получить на этот текст коммиссию журнала Gourmet с поездкой на фестиваль лангустоедов, откуда он (текст) приехал с сильной морально-этической составляющей, порицанием потребителей и характерной для автора массой объёмных сносок.
Tags: samuel beckett
Subscribe

  • home cinema deluxe emporium premium+ galore +subs

    Несколько волшебных мгновений в домашнем кинотеатре. November 2020 - February 2021

  • про ноги и про красную звезду (urban blues)

    Дочка пошла к маме, а я нашёл на полке для овощей пачку шоколадных печенек, которые она там спрятала ("я сейчас разложу все покупки, папа, а потом…

  • нет себе покоя

    Стоять в очередях и ходить по городским улицам среди других пешеходов десятилетиями, пока это было актуально, и не дрожать в нервическом припадке, а…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments