Алексей Фукс (afuchs) wrote,
Алексей Фукс
afuchs

Category:

Short Story Ceremony #8: Men writers

Мне посоветовали почитать Дино Буццати, Мишеля Фейбера и Люсию Берлин. До последней я не добрался, а первые по удивительному совпадению мне выдалось почитать, кажется, в неделю после рекомендации. Впрочем, если доверять случаю, удивляться не приходится. Мои впечатления от рассказов Фейбера и Буццати, в общем, совпадают с тем, что мне о них рассказали.

Dino Buzzati, Something Beginning with L (Catastrophe)
Однажды мне приснился жуткий стук в потолок. Один ужасный удар в потолок, от которого я проснулся. Больше ничего в этом сне не было, но это был один из самых кошмарных моих снов. По сюжетной простоте рассказ "Кое-что на букву Л" напоминает мне испытанный мной тогда контраст: страшный удар в потолок в темноте сна / солнечный свет на белом потолке и полная тишина. Рассказ, кажется, стилизован под романтиков вроде Хоффмана или даже По, и похож (кроме моего дурного сна) на игральную карту-перевёртыш с двумя контрастными фигурами. И персонажей в нём крайне ограниченное количество (три, исключая одного безымянного в ретроспекции и толпу), и они символичны, как карты. Тематика довольно средневековая, и обращение с главным героем по-средневековому жестокое. Безвыходность завораживает.

Michel Faber, Tabitha Warren (Fahrenheit Twins)
Мишель Фейбер до сих пор только пересекался в моём культурном кроссворде с сериалом "The Hour" буквой Romola Garai. Эта актриса, которую в сериале для меня затмила Энн Ченслор, сыграла также девушку лёгкого поведения в сериале "The Crimson Petal and the White". Я хотел было его посмотреть в надежде, что её там никто не затмит, но обнаружилась книга, и, понимая, что видная Ромола Г. обязательно затмит литературный образ, я сериал смотреть не стал. Роман, говорят, "превосходный". Я очень рад этому эпитету, потому что, кажется, никогда им не пользовался. А вместо этого я скажу про рассказ, например, что он "многослойный". Рассказ написан в форме письма в газету, где был напечатан некролог писательницы, под тем предлогом, что некролог указывает как последнее интервью совсем не последнее, а последнее якобы содержится в письме. Первое лицо, журналист, налегающий на свою журналистскую честность, и поносящий тенденции жёлтой прессы, в своём тексте нарушает все те принципы, которые оговаривает, и оказывается таким образом особо зловредным видом ненадёжного рассказчика. Например, он детально описывает все те скандалы, о которых (с его точки зрения!) недостойно спрашивать, и которые некрасиво освещать в прессе. Кроме того, в письмо вложен последний, сенсационный текст известной своими попсовыми произведениями писательницы. В этих произведениях она наделяла разных зверей человеческой психологией, и таким образом, по мнению автора письма (и рассказа), скрывала собственную неадекватность, изображая вместо настоящих людей умилительных белочек, с которых и спросу нет. От этого сенсационного фрагмента, приведённого в рассказе в преддверии концовки, читатель, не претендующий на поднаторелость, задаётся вопросом WTF?, а ушлый читатель пишет похвальную "заметку" про "многослойность" в своём блоге. Но на заданный вопрос ответить не может определённо ни тот, ни другой; такова сила литературы в лице Мишеля Фейбера. Исходя из этого я, вероятно, когда-нибудь всё-таки возьмусь и за лепестки.

Меня особо тронула вот эта пыль и собачья шерсть (сказочно богатая писательница одаряет в своём замке журналиста листиком из "настоящего" своего произведения):

She’d found what she was looking for, hidden under the bureau. It was a sheet of paper, soiled with house dust and dog hair.
‘Here,’ she said, sliding along the polished wood towards me. ‘This is my new book. I keep bits of it stashed everywhere, so he won’t find it. Don’t read it now, there may not be time. But take it; keep it safe.’
Blushing and awkward, I folded the handwritten text into a smaller square and slipped it into my jacket.



William Trevor, On the Streets (A Bit on the Side) / Access to the Children
Тревор вполне душераздирающий. Если его где-нибудь сравнивают с Чеховым, то это поэтому (хотя Чехов не душераздирающий). Впрочем, всех известных писателей рассказов (в русском, в отличие от английского, это не титул) рано или поздно сравнивают с Чеховым, который служит просто ГОСТом.
С другой стороны, возможно, для кого-нибудь страдания немолодых мужчин (героев обоих рассказов) не душераздирающи. При этом Тревор пишет непременно и про женщин (разного возраста, viz. Rose Wept, очень chekhovesque, девушка берёт частные уроки непосредственно в то время, как жена занятого с ней учителя тихонько спит с любовником наверху, или The Bedroom Eyes of Mrs. Vansittart). Но именно мужики во всех четырёх (!) упомянутых рассказах реально съезжают с катушек, опускаются, иногда сквозь пьянство, в full derangement разного рода, в основном от невозможности изменить реализму ситуации: ни принять её, ни отклонить, ни переменить. В этом, кажется, одно из свойств прозы Тревора: она стремится пересилить реализм, чтобы показать свою неудачу и израненных ею персонажей. Здесь необходимо отступление о человеке в футляре, но мне совсем недавно один молодой книгопродавец сообщил, что во время учёбы на славистике в Оксфорде больше других писателей любил Даниила Хармса, который написал рассказ "Chelovyek v footlyariy", и я смущён. Но о том, собственно, и речь.
Сам Тревор, кстати, с выговором, вполне достойным рыцаря-командора, а не его подпитых персонажей, в интервью на телевиденьи говорит, что "short stories are difficult", и, по-моему, я правильно понимаю, что он имеет в виду.

People began to come into the saloon bar, another lone man, couples. Arthurs watched them, picking out the ones he immediately disliked. He wondered about phoning up Mastyn’s and saying he wouldn’t be in in the morning. A stomach upset, he’d say. But the hours would hang heavy, because he’d wake anyway at twenty past five, being programmed to it. And there’d be nothing to replace the walk to the Underground, and the Underground itself, and walking the last bit to the hotel; and nothing to replace the three and a half hours in the dining-room until at half past ten he could hang up his white jacket and unhook his black bow tie. Since the hours of his employment at Mastyn’s had been reduced, his earnings solely as a breakfast waiter were not enough to live on, but he made up the shortage in other ways. Since childhood he had stolen. (On the Streets)


In all her chosen subjects Rose had been a borderline case and every Thursday afternoon, for almost a year, had gone to Mr Bouverie’s house, where they had sat together in the bow window that looked out into the garden. Mrs Bouverie brought tea as soon as Rose arrived and while they drank it Mr Bouverie didn’t attempt to teach but instead talked about the past, about his own life when he had been about to go to university himself, and later being interviewed for a position in the worsted-cloth business. He had tried the worsted trade for a while and then had turned to schoolmastering. But something about the form of discipline and the tedium of’hobbies time’ – when the boys put together model aeroplanes – caused him to give it up after a year. Ever since, he had received pupils in his house, deciding only a month or so ago that Rose should be the last of them. ‘Anno Domini,’ he’d said, but Rose knew that wasn’t the reason. During all those teatimes he had spun his life out, like a serial story. (Rose Wept)


In the drizzle they played a game among the trees, hiding and chasing one another. Once when they’d been playing this game a woman had brought a policeman up to him. She’d seen him approaching the girls, she said; the girls had been playing alone and he’d joined in. ‘He’s our daddy,’ Susie had said, but the woman had still argued, claiming that he’d given them sweets so that they’d say that. ‘Look at him,’ the woman had insultingly said. ‘He needs a shave.’ Then she’d gone away, and the policeman had apologized. (Access to the Children)


John McGahern, Wheels / Gold Watch (Collected Stories)
То, что МакГахерн, в отличие от Тревора, говорит с приятным ирландским uptalk-ом, меня совсем не удивило: так легко прочитываются вслух все его диалоги (которые ему явно нравится писать), и рассказы, которые я читал, по сюжету статичны, как ландшафт или каменное строение. Удивительнее то, что они напомнили мне англокитайскую писательницу Йиюн Ли, что проясняет эффект: бутовая кладка прозы, в которой сюжетные ходы, как щебенка, заполняют пробелы, сводят людей, не отменяя расстояния. МакГахерна волнует, кроме ландшафта, как нетрудно догадаться по названиям, время, протекающее внутри этого ландшафта и между людьми и через рассказчика, смена сезонов и поколений. Текст получается медитативный в лучшем смысле, передаёт безнадёжное смирение человека, наблюдающего, как жук переползает его сапог. Кто никогда не смотрел, как жук переползает сапог, тому будет сложно читать эти рассказы.
О том, насколько эта безнадёжность продиктована социально-исторической данностью середины XX века, протекающего через негородскую Ирландию, я судить не могу.

The noise of the blow came, she escaping to the fields, losing herself between the tree trunks till she’d grown cold and come in to sit numbly in a chair over the raked fire till morning. Perhaps she’d hoped he’d come, but he hadn’t, stiff with anger at the shouted insult to his maleness, more bitter since it echoed his own bitterness at growing old. The next day he’d dug the potatoes where the sheets hung on the line between two trees above the ridge, scattering clay on the sheets she’d scrubbed white for hours on the wooden scrubbing-board. (Wheels)


We had coffee in Bewley’s – the scent of the roasting beans blowing through the vents out on to Grafton Street for ever mixed with the memory of that morning – and we went on to spend the whole idle day together until she laughingly and firmly returned my first hesitant kiss; and it was she who silenced my even more fumbled offer of marriage several weeks later. ‘No,’ she said. ‘I don’t want to be married. But we can move in together and see how it goes. If it doesn’t turn out well we can split and there’ll be no bitterness.’ (Gold Watch)

Tags: dino buzzati, john mcgahern, michel faber, william trevor
Subscribe

  • La mort de l'Auteur (о фильме "Елена")

    Этот пост - проплачен. Есть режиссёры, которых я не люблю или не понимаю. Я их имена в других случаях называю охотно, а теперь не стану, потому что…

  • угрюмая радуга

    Перед чтениями Дельфинова и Дарьи Ма невнимательно наблюдал из-под строительных лесов, придающих структурность пространству у входа в "Квартиру 62",…

  • седьмая попытка поговорить с хренотенью на острые темы

    Начал с Пришвина. Оказалось, что Пришвин прав, и "не все знают, что самая-самая хорошая клюква, сладкая, как у нас говорят, бывает, когда она…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments