?

Log in

No account? Create an account
Consecutio temporum
à mi-voix, au crépuscule

Алексей Фукс
Date: 2018-05-14 22:15
Subject: Загадки стиля ("вдруг случилось буквально следующее")
Security: Public
Mood:grenzdebil
Music:"Jedem seine Ische", Gelantina und Ventilander
Занятный памятник американской литературы 50-x (хотел написать "послевоенной", но амлит перманентно "послевоенная", но по-разному, не так, как отмороженная немецкая) - повесть Уокера Перси "Посетитель кинотеатров". Она переиздаётся и восхваляется, но, вероятно, устарела, потому что сложно поверить, что расизм, сексизм и другие ингерентные скрепы там осмысленно делегированы автором герою и человечеству 50-x; они, возможно, не совсем авторские, но и не достаточно отрефлексированы. Впрочем, социальную критику в целом затмевают, к счастью, личные проблемы молодого мистера, о котором речь.

Не совсем надёжным, но поучительным тоном герой даёт понять, что, вернувшись домой с войны, он страдает экзистенциальным расслоением; вокруг него все "какие-то мёртвые", а он живёт в параллельном мире, позволяющем "possibility of a search". Чего он, собственно ищет, он сам понять не может, и читателю сказать не пытается. В этом, похоже, пафос повести; до конца книги автор демонстрирует различные проявления отчуждения и расслоения, а читатель гадает и приходит к своим решениям, как вот я, например.

Полоса отчуждения проложена рядом со следующими путями:

(а) Религия: Бинкс (а именно так зовут нашего петрушку), которого не интересует "бог", посещает на болотах Луизианы мать, обросшую со времени героической гибели его отца новой семьёй, одним из членов которой является больной церебральным параличом пацан пятнадцати лет, религиозный фанат-мученик. Бинкс очень близок к нему, и пацан его любит, глубокомысленные беседы с ним передаются в книге знаково и смачно. Смерть этого персонажа, кажется, воспринимается м-ром Боллингом (такова его фамилия) как ступень, на которую он, однако, не хочет подняться.

(б) Глобально-Социальное: самый грязный кусок, какое-то покорёженное полотно. ББ происходит из аристократической семьи, представленной в повести, в основном, его тёткой. С тёткой у него трогательные отношения, и тётка настолько символична, что, несмотря на некоторую живость черт, местами кажется бронзовой. Так, пожалуй, и нужно автору. Трогательные отношения заканчиваются плачевно, когда Бинкс на деле выказывает пренебрежение устарелыми ценностями болотной аристократии посредством увезения проблематичной кузины из глубинки в Чикаго и несколько проблематичной ебли с кузиной в поезде на обратном пути (но об этом в разделе "любовь"). Следует общественный разрыв со шрамом; конфедеративная аристократия, родив героя, никогда не будет прежней.

(в) Локально-Социальное: титульная тема повествования. Тем местом, которым окружающие Бинкса обыватели сигнализируют жизнелюбие и переживают свои нехитрые бытовые переживания, Бинкс ощущает только фантомные боли (у него временами ноет шрам в том месте, куда его не убили). Истинные переживания для героя имеют место только в кино, но всё дело, конечно, не во вторичности кина и поцелуях в диафрагму, и не в том, что у него собственные чувства позаткнуты тряпками (об этом далее в разделе "любовь"). Кино особенно важно для повести, потому что для Б. Боллинга это в некотором роде алтарь, позволяющий связать потустороннее (собственно, фильм) с действительностью (кинотеатр и его окрестности). Ему не всё равно, куда ходить в кино, ему нужен зал с атмосферой, пиздёж с кассиршей, люди и погода на улице, и, по возможности, сопровождение (см. раздел "любовь"). Это, типа, самая важная тема, и, наверно, ответ на вопрос, чего ищет герой: он ищет синтеза, режет и жжёт жертвенных животных ("любовь"), разводя тучный дым, сводя через законсервированное в пыльном серебряном луче экранное время свой сшитый в шрам внутренний мир и ощутимую живую жизнь. Но боги, похоже, не жрут и не ведутся.

(г) Любовь. Как и следовало ожидать, любовные эскапады Бинкса Боллинга проходят в двух непересекающихся плоскостях: животная, плотская любовь к секретаршам и возвышенная, заботливая и чуткая любовь к кузине Кейт. Кузина Кейт, надо сказать, довольно грубо отштампована, таких персонажей в литературе продают мешками, но что уж сделаешь, если по определению "предмет". Кейт мелко травмирована семейной заботой и крупно - аварией, в которой погиб её наречённый муж. По её словам, тот момент, когда до неё дошло, что вместо суженого из машины выйдет только труп, всё в мире стало настоящим. Это рифмуется со "жмуриками", которые окружают титульного ветерана с того момента, когда его, раненого в плечо, добыли из корейской канавы. Кузине Кейт удалось post avariam доказать, что она невменяемая, и она "теперь" лечится таблетками и разговорами, но не очень успешно. После очередного разговора она съедает так много таблеток, что семья решает, что надо предпринимать какие-то шаги, и первым шаги предпринимает Бинкс, который забирает её по работе в Чикаго и даже пытается с ней спать прямо в поезде по более или менее обоюдному согласию. Эта попытка синтеза удаётся ему настолько плохо, что об этом даже пишут в книге 50-x годов открытым текстом. Здесь надо сказать, что плотским любовям к секретаршам, одной, другой и третьей, уделено много качественного текст-времени. Здесь герой предельно самоуверен, положительно настроен и оставляет секретарш довольными. Сам он к секретаршам внимателен, как всадник к коням; описания их частей жизненны и вовлекают, но к их духовной компоненте, которая его очаровывает, как кинематограф, он прикоснуться не в силах, она в своей целостности проходит мимо его раздвоенной сути.

Так на всех четырёх фронтах Бинксу Боллингу не удаётся свести концы, хотя развязка, в общем, подчёркивает оптимистическую ноту. Если бы это было всё (а я опустил массу прекрасных деталей и персонажей), то, как мы знаем, Льву Толстому не пришлось бы писать "Анну Каренину". И здесь, в соответствии с моим пониманием, вступает вопрос стилистической гармонии. Потому что писать о синтезе неподходящим к содержанию образом - грубо и оскорбительно для интеллекта. Перси для начала кивает ещё работающему над вопросами карнавализма русскому теоретику, поместив всё действие в соответствующий хронотоп (а я только сейчас, написав все эти (а), (б) и (г) понимаю, что собственно карнавал, во время которого всё происходит, на уровне нарратива играет, похоже, очень скромную роль, добавляя разве что слабый этнический флер), и беспрерывно тыкая духовные скрепы в "телесный низ", от мученичества в инвалидном кресле до желания пёрднуть во время беседы со знакомым обывателем.

Между тем, одним из самых заметных стилистических ходов Перси, который привёл меня к мыслям о синтезе, представляется выбор настоящего времени. В поучительной статье для газеты "Гардиан" году в 2010 писатель Филипп Пуллман сокрушался, что настоящее время в нарративной прозе - это выразительный приём, который настолько заездили, что он уже только шипит. В статье (которую я нашёл и прочитал уже после мыслей о повести Перси), он, однако, делает два интересных наблюдения. Во-первых, его в настоящем времени одолевает страх закрытого пространства (его, видишь ли, прижимают хлебальником к "непосредственному"), а во-вторых он сравнивает его с ручной камерой в кинематографе (третья составляющая сравнения здесь - просто выразительность). Но на самом деле это, конечно, только одно наблюдение, и оно не очень интересное. Его не делал только слепой: настоящее время кинематографично, и всё, к чему приводит эта мысль, это заезженные эпитеты из кинорецензий: dream-like, oneirique, surreal etc. Нахуй такие рецензии, с вашего позволения.

Йоханн ван дер Кейкен еще в 60-е снимал документальные фильмы про слепых, используя только крупные планы, обрубая взгляд зрителя. Использование настоящего времени у Перси выполняет, естественно, похожую функцию: отрубает взгляд, лишает настоящее позиции, в которой оно синтезирует прошлое и будущее. На уровне грамматики происходит мутация системы времён, это становится заметно, если попытаться переписать кусочек в привычном паст-тенс. В тексте внезапно выявляются гномические высказывания о местонахождении каких-нибудь делянок, климате Луизианы и пр., которые неприметно сидели в настоящем рядом с действиями, чаяниями и шевелениями героя, а воспоминания и историческая набивка, наоборот, стушёвываются, всплыв из своего естественного положения и влившись в поток повествования. В оригинальном же тексте герой не только слеп и находится в своём неопределимом поиске, но и подставлен, как выражался ближайший, кажется, к Перси в американской литературе Ричард Форд, всеразличным "contingencies", которые в любой момент могут появиться из закадрового пространства, где грамматическая система функционирует как обычно, и всё нарушить. Там же, но немного левее размещены вперемежку законченные события и воспоминания, безнадёжно оторванные от субъекта. Бинкс Боллинг пялится на окружающую действительность, как на экран, но фильма с его гарантированным, фасованным пространством-временем не получается.

Перси в значительно более раннем возрасте, чем, скажем, никуда не спешивший Гюисманс, обратился в католицизм, и для него, вероятно, то яйцо в экзистенциальной котлете, которое склеит фарш, это бог, но если он это и имел в виду, то удачно скрыл, что особенно приятно.

Я не процитировал здесь ни одной строчки из оригинала, зато часто открывал книгу и читал от кочки до кочки, и всякий раз оставался доволен. Если у читателя в фарше достаточно собственных яиц, то от текста наступает надёжный синтез. Вопреки Пуллману, настоящее время здесь не просто выразительный приём, а проявление редкой гармонии и даже единства содержания и стиля, как бы вам ни противно было об этом слышать.

Ещё в моём издании (Walker Percy, "The Moviegoer", Methuen (2004), вероятно, репринт) умилительные типографические рамочки в заголовках и по пять символов типа "абзац" вместо всех левых колонтитулов, причём курсивом.
6 Comments | Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-05-11 17:02
Subject: Ещё о заимствованиях в области стихотвореньев
Security: Public
Превратив австрийское стихотворенье Георга Тракля (про войну, но первую мировую) в русскоязычный подстрочник, я перестал беспокоиться о том, что совершил когда-то из него неосознанное заимствование, потому что контекст совсем другой, так что получилась аллюзия, а потом и вообще ничего не получилось, потому что аллюзия, которой никто не заметил, даже я сам, это не аллюзия. Так что было бы непонятно даже, о чём я пишу, если бы я не привёл ниже подстрочник и мою неудавшуюся псевдаллюзию: «Все улицы ведут в светлое салатовое безвременье».


Georg Trakl, Grodek

Георг Тракль, Гродек

Am Abend tönen die herbstlichen Wälder
Von tödlichen Waffen, die goldnen Ebenen
Und blauen Seen, darüber die Sonne
Düstrer hinrollt; umfängt die Nacht
Sterbende Krieger, die wilde Klage
Ihrer zerbrochenen Münder.
Doch stille sammelt im Weidengrund
Rotes Gewölk, darin ein zürnender Gott wohnt
Das vergoßne Blut sich, mondne Kühle;
Alle Straßen münden in schwarze Verwesung.
Unter goldnem Gezweig der Nacht und Sternen
Es schwankt der Schwester Schatten durch den schweigenden Hain,
Zu grüßen die Geister der Helden, die blutenden Häupter;
Und leise tönen im Rohr die dunklen Flöten des Herbstes.
O stolzere Trauer! ihr ehernen Altäre
Die heiße Flamme des Geistes nährt heute ein gewaltiger Schmerz,
Die ungebornen Enkel.

Вечерами звучат в осенних лесах раскаты
Смертельных орудий, на золотых равнинах
И в синих озёрах, над которыми солнце
Темнея, закатывается; оволакивает ночь
Умирающих воинов, дикий жалобный плач
Их разбитых ртов.
Но бесшумно собирается на пажити
Красная туча, в которой живёт разъярившийся бог,
Пролитая кровь, лунная прохлада;
Все дороги ведут в чёрное разложение.
Под золотыми ветвями ночи и звёзд
Качаясь, идёт тень сестры умолкнувшей рощей
Приветствовать духи героев, кровавые головы;
И тихо звучат в тростнике тёмные флейты осени.
Горделивей печаль! её алтари из железа,
Горячее пламя духа питает сегодня свирепая боль,
Нерожденные внуки.

Довольно многосложно это переводить, особенно если глаголы. Остальное наживное.
Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-05-08 09:43
Subject: Tradition and the individual talent!
Security: Public
Mood:тупо жрать
Music:Михаил Крюк "Душистый помидор моего мозга"
Tags:острая куроножка и чашечка жира
Усталая зелень пожухла
Тяжелеет и ждёт лета

(Ай, запах словесного слога!)

Вязкая злая ботва
Поздно лезет цветами

(Ай, запах сладости зрелой!)

Человек издалека по песку
Под кустом пролезает к речке

(Ай, запах песчаного зноя!)

Под кустом комком шевелится
Бумажка вся в стихотвореньях

(Ай, запах движения и корневищ!)

Куриную слепоту колышет ветерок
Личинка в песочке пьёт муравья

(Ай, запах слепой жажды!)

Утопленники машут из воды
Но их в глубине не видно

Ай!
10 Comments | Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-05-03 22:06
Subject: лучший патологоанатом среди поэтов и т. д.
Security: Public
Ниже приблизительный подстрочник экспрессионистского упадочного стихотворения 1922 года, которое построено во многом на сложностях и степенях семантической свободы немецкого словообразования, и напоминает развесёлую запевку для поэтической перебранки (как намекает название), но только оно совсем невесёлое.

Я разобрал многое, но так и не словил лирического героя-скота с толстой жопой, который шляется в какой-то момент уже не в Берлине и пригородах (в первых строчках перечисляются, очевидно, ваймаровские толчки (Риксдорф и Лихтенраде) и фешенебельный богатый центр (Шарлоттенбург-Тиргартен), а в конце Шпрея перетекает в Иордан), а у Сен-Лазара. Здесь я не знаю, имеется ли в виду историческая тюрьма или вокзал в Париже. У меня есть подозрение, что блядина - это какой-то памятник рядом, например Венера с патиной (лёгкой венерологией). Но может, кто помнит, где там что стояло.

Вообще надо сказать, что языковая органичность этого способа стихосложения поражает, хотя я мельком многое повидал.


Gottfried Benn. Prolog zu einem deutschen Dichterwettstreit

Готтфрид Бенн. Пролог к немецкому соревнованию поэтов
Verlauste Schieber, Rixdorf, Lichtenrade
Sind Göttersöhne und ins Licht gebeugt,
Freibier für Luden und Spionfassade -
Der warme Tag ist's, der die Natter zeugt:
Am Tauentzien und dann die Prunkparade
Der Villenwälder, wo die Chuzpe seucht:
Fortschritt, Zylinderglanz und Westenweiße
Des Bürgermastdarms und der Bauchgeschmeiße.
Завшивленные фарцовщики, Риксдорф, Лихтенраде,
Это божьи сыны, наклонённые к свету,
Бесплатное пиво для сутенёров и фасад для шухера -
Тёплый день плодит гадюк:
На Тауэнциен[штрассе] и позднее на параде роскоши
В лесах особняков, которые распространяют заразу нахальства:
Прогресс, блеск цилиндров, белизна жилеток
Мещанской прямой кишки и паразитов в животах [брюхатой мрази?].

Jungdeutschland, hoch die Aufbauschiebefahne!
Refrains per Saldo! Zeitstrom, jeder Preis!
Der Genius und die sterblichen Organe
Vereint beschmunzeln ihm den fetten Steiß.
Los, gebt ihm Lustmord, Sodomitensahne
Und schäkert ihm den Blasenausgang heiß
Und singt dem Aasgestrüpp und Hurentorte
Empor! (zu Caviar). Sursum! (zur Importe.)
Младая Германия, подними знамя чёрного рынка периода отстройки!
Припев на весь остаток! В ногу со временем любой ценой!
Дух и бренные органы
Сообща ухмыляются над его жирным седалищем.
Давайте, преподнесите ему акт маньяка-убийцы, сливки содомитов,
Волочитесь за ним, пока у него не настанет перегрев на выходе из
мочевого пузыря,
И пойте зарослям падали и шлюхам-тарталеткам:
Выше чёрную икру! Горе́ импортный товар!
Vergeßt auch nicht die vielbesungne Fose
Mit leichter Venerologie bedeckt
Bei Gasglühlicht und Saint‑Lazare die Pose
Das kitzelt ihn, Gott, wie der Chablis schmeckt.
Und amüsiert das Vieh und Frau Mimose
Will auch was haben, was ein bißchen neckt
Gott, gebt ihr doch, Gott, steckt ihr doch ein Licht
In die ‑ ein Licht des Geistes ins Gesicht.
А также не забудьте многажды воспетую блядину,
Покрытую венерологией слегка,
При свете газовых ламп на Сен-Лазаре её поза
Его волнует; боже, какой вкус в этом Шабли!
И забавляясь, этот скот и Мадам Мимоза
Тоже хотят чего-нибудь такого пикантного,
Господи, дайте ей уже, господи, суньте ей светильник
В это самое... Светильник духа в лицо.
Die Massenjauche in den Massenkuhlen
Die stinkt nicht mehr, die ist schon fortgetaut.
Die Börsenbullen und die Bänkeljulen
Die haben Deutschland wieder aufgebaut.
Der Jobber und die liederreichen Thulen,
Zwei Ferkel, aus demselben Stall gesaut -
Streik? Dowe Bande! Eignes Licht im Haus!
Wer fixt per Saldo kessen Schlager raus?
Кровавый гной масс в массовых канавах
Уже не воняет, он уже рассосался.
Быки биржи и балаганные певички --
Это они отстроили Германию.
Биржевый спекулянт и богатые песнями тульцы [члены "Общества Туле"],
Два поросёнка из одного опороса в одном и том же свинарнике --
Забастовка? Тупая банда! Свой свет в доме!
Кто замутит на остаток дерзкий шлягер?
Avant! Die Hosen runter, smarte Geister,
An Spree und Jordan großer Samenfang!
Und dann das Onanat mit Demos‑Kleister
Versalbt zu flottem Nebbich mit Gesang.
Hoch der Familientisch! Und mixt auch dreister
Den ganzen süßen Westen mitten mang -
Und aller Fluch der ganzen Kreatur
Gequälten Seins in Eure Appretur.
Вперёд! Спустите штаны, ловкачи,
На Шпрее и на Иордане большой улов семени!
А потом надроченный эякулят загустите клейстером демоса
В бойкое ничтожество посредством запевки.
Возводите семейный стол! Подмешивайте дерзко
Весь сладкий запад прямо в середину --
И всё проклятие мучительного бытия завершённого создания
Вмешайте в свой отделочный состав.


PS (Упдате): нашёл перевод В. Н. Топорова, опубликованный в билингвальном сборнике издательской группы "Евразия" (Ultima Thule), СПб, 1997. Он такой:

ПРОЛОГ КО ВСЕГЕРМАНСКОМУ ПОЭТИЧЕСКОМУ ТУРНИРУ
---------------------------------------------

Привет вам, спекулянты, вышибалы
И вышивалы по чужой канве,
Гадюки, кобелюки и шакалы,
Привет вам на весеннем торжестве;
Ударьте, бесы, в бубны и в кимвалы,
Взыграйте на асфальте и траве
И поделитесь с публикой тоскою,
Накопленною всей прямой кишкою!

Младогерманцы, место здесь и вшивым!
Что пишем, переметная сума?
Гноится гений ваш с таким надрывом,
Что поневоле чудится чума,
Не пусто место и другим позывам:
Бьет семя в темя, сводит вас с ума;
Разводят соус блядства содомиты,
Меча икру, - столы давно накрыты.

А ты чего стыдишься, венеричка,
Такой народ - и чтоб не отгребли? -
Чуток терпенья! Здесь у всех привычка
Сперва пожрать шампани и шабли,
А там взыграет каждое яичко -
Поставят раком на речной мели,
А если Бог от этого избавит,
То в рот тебе - хотя бы рифму - вставят.

Германия? А вам какое дело -
Вас только графомания гребет. -
Талантами изрядно оскудела
И правят бал банкир и банкомет.
А всеж не поскупилась - порадела.
Расходы (а уж лучше бы - в расход)
На премии, на пьянство, на закуску -
Да и стихи приложены в нагрузку!

Штаны спустите, юбки задерите,
Певцы двуречья Шпрее-Иордан!
Срамные губы честно залупите,
Скопцы прогресса и бойцы полян!
Поэты! паразит на паразите,
Невежда, неуч, бездарь и болван,
Померяйтесь стихами на турнире,
А главный приз останется в сортире.

Есть примечания (Топоров переводит Бенна, пишет он во вступлении, с 1972 года). К данному переводу примечания два: 1. "Суровая поэтическая инвектива, в переводе даже несколько сглаженная." 2. "Певцы двуречья Шпрее-Иордан -- то есть поэты еврейского происхождения. Редкий для Бенна антисемитский выпад."
22 Comments | Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-04-21 15:05
Subject: Desensibilisierung
Security: Public
Mood:солнечным утюгом
Music:Елена Фишр и Коллегер "Новогодняя елда"
Tags:откуда здесь
Стихотворение о сенной лихорадке
                        Перевод с геотевтонского

Женщина с розовыми ногами
На упругой скамье под липой
Слепая в тени исполненной бликов
И в тишине бахромы тычинок

Сутуло сморкнётся
И слышен летящий шум прибоя
И её лицо как буй
Сыплется песок её волос шелестя

Спрячет салфетку под бретельку
Чайки стремглав клокоча слетают
Ветер швыряет барашки тычинок
Шевеля песок золотого ворса

Носа крылатая мачта дрожит и тянет
Грубейший матрос бесполый как судно
Гладит платья короткую скатерть
Крошит шершавую соль на морское мясо

       Женщина с розовыми ногами
       С салфеткой под бретелькой
       С соплёй в носу
       Унылая как скамейка
       Сидит в Берлине под липой

А у меня нет моря мне теперь не надо
У меня нет моря мне не надо
Мне не надо моря

Воздух заходит в тёмный тугурий
Моих полостей и выходит снова
Звук моей слизи весна забыла

Лунный свет моего дыхания
Проходит через решётки тела
Выходит сухим остаётся в прошлом
Post A Comment | | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2018-04-20 12:01
Subject: О механизмах памяти
Security: Public
Лет в 16-18, то есть, почти четверть века назад, я прочитал толстую и относительно известную книжку так называемого М. Шолохова "Тихий Дон".
Вчера, рассматривая, как обычно, после работы мозаику разнообразных человеческих выделений на ползущей мимо стене здания суда по вопросам трудоустройства, я понял, что почти ничего из этой книги не помню.
Вероятно, я предвкушал посещение книжного магазина, в котором видел когда-то перевод этой книжки на английский язык (с героическим усатым скакуном и надписью "And Quiet Flows the Don" - ямбы, возможно, обусловлены предположительно поэтическим источником названия?).
Теперь интересно понять, что же я всё-таки помню до сих пор.

Я помню, что книга мне понравилась, и я до сих пор её со вкусом рекомендую. Но о чём же я в этот момент думаю? Я помню:
1) На абстрактном уровне: смутное какое-то время, передсоветское, по просторам южной России скачут и бродят по-всякому разодетые и вооружённые толпы, стараясь причинить друг другу как можно больше вреда. Я помню, что на фоне этого вреда я не всегда понимал, кто близкий и родной большевик, а кто какой-то едкий враг.
2) Из героев помню двоих: Григорий Мелехов (чуб, усы, картуз, шаровары, трикстер) и его предмет Ксения (чёрные брови и другие атрибуты южной знойной и сочной бабищи). Ксения при этом только местами облагораживает нарратив, а Григорий Мелехов почти всегда на языке.
3) Россыпи диалектальных слов и выражений, из которых я понял, что речь идёт о юге России, близком к Украине, т. к. слова родственные украинским: "трендеть", например, и такое всякое. Ещё помню слово "гребовать", которое потом пытался использовать в бытовых речевых актах (безуспешно).
4) Конкретно: сцену, в которой какому-то человеку (кажется, большевику), словив его где-то в пересечённой местности, очередная толпа с кнутами и дрючьём отделяет от тела половой член (и, возможно, всё конечности и ещё что-нибудь), и этим отделённым членом приводит его затем к смертельному удушью. В этой сцене фигурировало слово "хливкий" в отношении груди мученика. Потом я это слово (не до конца понимая его значения) вполне успешно использовал в речевых актах. И эту сцену зачем-то искал даже в тексте у Мошкова лет десять назад, но не нашёл, несмотря на "хливкий". Это настораживает, но любимый кусок с видением старого князя на смертном ложе из "Войны и мира" я у Мошкова тоже не нашёл, а она точно была.
5) Выражение "крепкий бабий пот". Я не помню, шла ли речь о Ксении или же о другой бабе, но с тех пор я всегда пытался отличить бабу от мужика по запаху. Вот, кстати, почему я вспомнил вообще про книгу "Тихий Дон": шёл по лестнице за настолько пахучей женщиной, что ненавязчиво понюхал свои подмышки. Вчера тепло было. Принюхивание к женщинам немного сближает, но я теперь понимаю, что мужики пахнут в этой области практически точно также. В воспоминании о книге крепкая потная Ксения (?), конечно, связана с тёплой там малороссийской ночью и прочими радостями телесной онтологии, но этого я точно не помню.
6) Сцену, в которой Григорий, запертый в погребе какими-то вредителями или воителями и победителями, "до тошноты накурился кизяками". Поскольку несколькими годами ранее окружавшие меня авторитетные личности в отсутствие бычков пытались накуриваться подобием чая, вариант кизяков меня, похоже, настолько взволновал, что я его запомнил. С другой стороны, во время чтения "Тихого Дона" я уже и сам накуривался перед уроками сигаретой "Ноблес" - и тоже до тошноты, которая всегда украшала первый урок.

Всё, больше ничего не помню из "Тихого Дона". Отрезанный член / удушье / бабий пот / курение звериных фекалий. Что это говорит о механизмах памяти? Что это говорит обо мне? Если бы я мало читал и черпал бы из литературы более, чем речевые акты, а, например, также и жизненную мораль (ради которой я, вероятно, и слюнявил пальцы в 16-18 лет), то у меня зафиксировались бы такие нейронные тропы и ассоциативные цепи (вне связи с союзом писателей СССР и великой рекой):
а) бабий пот > отрезанный член > удушье
б) враги > курение говна > удушье
в) бабий пот > тошнота > кровь член > удушье
и пр.

Но поскольку я крайне литературоцентричен, то у меня, наоборот, зафиксировалось такое:
а) бабий пот > тихий дон
б) отрезанный член > тихий дон
в) навоз, погреб, курение > тихий дон
г) тошнота, вонючий дым, хливкая грудь > тихий дон
д) гребовать трендеть > тихий дон
и пр.

На самом деле, я сейчас вспомнил, что Ксения в конце (?) скончалась, но это, возможно, я придумал из Ремарка, которого я всего прочитал в русских или украинских переводах ещё до пубертации, потому что первое, что приходит на ум -- это чахотка, а её наверняка на самом деле порезали вредители, или сожгли, или она от родов умерла. Непреложно то, что на фоне малороссийских хат её, умирающую, нёс куда-то в темноте на плече Григорий Мелехов. Или наоборот, что ещё более трогательно.
11 Comments | Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-04-18 09:54
Subject: Ойфн припечик
Security: Public
Tags:surely not like this
Besides, there, nightly, with terrific glare,
Love, jealous grown of so complete a pair,
Hover'd and buzz'd his wings, with fearful roar,
Above the lintel of their chamber door,
And down the passage cast a glow upon the floor.
John Keats, Lamia (p. II)

На шестой стопе последней строчки сидит Э. А. По и пишет "Ворона".
Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-04-12 20:34
Subject: мне бы ямбы, а вам хорей, был бы я бы всех вас хитрей
Security: Public
Mood:везде подвох
По дороге домой пешком написал несколько стихотворений такого рода:

Обладатель моего чемодана
Собирал материал для романа.
Если б он прожил немного дольше,
Собралось бы, вероятно, не больше.

(Вариант: "Собралось бы существенно больше" или "собралось бы несущественно больше".)

Потом вспомнил, что уже писал нечто подобное, но в фейсбуке, где теперь ничего нет:

Муравей зашёл в сироп,
Утомился и утоп.

Есть, кажется, какой-то мэтр этого стиля и бесноватые, которые пишут фанфики.

Шёл по улице Пахом,
Удивляя запахом.

(Вариант с большей вовлечённостью лирического героя: "шёл передо мной Пахом, подавляя запахом" или даже "поражая запахом", в зависимости от чего-нибудь).

Вспомнив про мэтра и бесноватых, перешёл на лимерики о людях творческих профессий, но они вышли относительно унылые:

Один зуботехник из Пскова
Пил когда ему было хуёво
Тихо плакал и пил
И протезы пилил
Зуботехник из города Пскова.

Попробовал более смелый размер и добавил драматического глубокомыслия, что, похоже, не помогло:

Архитектор из богатого района
Грохнулся с высокого балкона
Он лежал и пел
А потом хрипел
Хитро скалясь в пустоту небосклона.

Подходя к дому, распоясался:

Одна балерина из Клужа
Обезглавила бывшего мужа
Он к ней приходил
И денег просил
А у неё своих проблем было по горло.

Ищу литературный журнал!
2 Comments | Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-04-07 09:43
Subject: Мешки и рычаги
Security: Public
Tags:главное домино
Душа погружается в зензухт, в воронку чёрно-серого кадра, в котором люди всё время говорят, им всё равно, что говорить, потому что значат мановения, произвольный ракурс и движение листвы, перемещение тени из дубля в дубль.
Самое страшное в этот момент внезапное и неизбежное появление собеседника, кухонного и мнимого, который заявляет, что жесты, ракурс, киароскуро и всё остальное это тоже передача информации: всё информация и её передача. Избавь меня боже зензухт от собеседника.

Жизнь подготовилась к неизбывной свободе призрака. Зритель незримый из безвидного пустого зала пересекая пресловутую стену и серый свет сцены шевеление листвы.
2 Comments | Post A Comment | | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2018-03-18 22:33
Subject: 18 марта, мороз, все улыбаются
Security: Public
Music:скрябин какой-то
Tags:антибактериальный праздник

Дед в метро, полосатые складки засиженных брюк, живописная шерстяная шапочка илистого цвета; я читаю напротив, он смoтрит на меня, как на тортик. Наклоняется и говорит: Берг! (это назвaние моей книги) Берг! Я видел этот фильм сорок пять лет тому, хороший. Перечисляет голливудских актёров. Я, говорит по-английски, из Ирака. Выпрямляется, тыкает пальцем в грудь: Багдад! Недоверчиво: дойч? Я - Багдад. А, говорит, Хайфа? Радуется, мы двоюродные братья. Говорит что-то про Шератон в Тель-Авиве, и как хорошо было до войны. Я спрашиваю про семью. Говорит, нормально, видно, что не хочет меня расстраивать. Улыбается.


Вместо деда теперь мамаша с дочкой. Мамаша молодая, сферическая в целом и во всех частностях. На ней лёгкая шерстяная блузка со шнурованным декольте до того места, где у большинства - пуп. В декольте много розовой кожи в бугорках и прыщиках. Мамаша в хорошем расположении духа, поглаживает шарфик на шее, цокая статическим электричеством. Дочка лет 16-ти, по размеру гораздо меньше, в джинсах, у которых нет передней панели, ноги гладкие и красные от мороза. У обеих глаза цвета зимней речки, и нет головных уборов. Я в шапке, в бороде и в шарфе, тщательно заправленном в воротник пальто. Розовые колени, пересечённые джинсовыми нитками (справа внизу), розовые сиськи, пересечённые шерстяными шнурками (слева повыше). Дочка вдруг начинает петь, сложив ротик уточкой: туру-туру, и покачивая головой из стороны в сторону. Я поднимаю глаза, она улыбается: ямочки и куриные лапки. Я тоже улыбаюсь. Она продолжает: туру-туру. Мамаша тоже улыбается.

На светофоре меня сзади догоняют две девочки лет восьми, напевая дуэтом песню из маппетов: мана-мана; ту-ту-турурум. Я прислушиваюсь. Турурум, турурум, турурум, турурум, турум-тум-туру-тум! Поворачиваю лохматое рыло и говорю им хрипло: мана-мана! Молчат. Загорается зелёный. Я говорю, что - всё, что ли? Убегают далеко вперёд, размахивая сумочками, шнурками от пальто, поворачиваются, хихикают.

Молодой, с губами, как у муклы, лысый, татуировка на черепе: орнаменты в стиле Уильяма Морриса. Очень усталый, скребёт телефон. Освобождается место, протискивается, место занимают, огорчается: ну ёбтваюмать. Потом выходит полвагона, мы садимся рядом. "Граждане, готовьте билетики." Сидит. "Слышь, ты." Сидит. "Чувак!" Оказывается, покупает по телефону билетик. "Да на уже." "В следующий раз заранее покупай!" Едва заметная ухмылка.

В книжном две молодые израильские девочки сидят "übereck" и рисуют карандашом одна другую. К моему приходу портреты в общих чертах сформированы. Одна излучает уверенность в себе и сидит с обнажённой артистической натурой на всеобщее обозрение. Другая очень старается, высовывает язык почти до пирсинга в носу, трёт пальчиком штриховку, как будто, смотрясь в зеркало, замазывает прыщ. Жалуется: не у всех есть талант; все могут, но некоторым легче. Смотрит на подругу с уважением и мягким упрёком. Подруга (очки, приоткрытый рот, тяжёлый свитер) оставляет свою работу явно недоделанной, что-то кому-то пишет, потом говорит: пойдём, может, погуляем куда-нибудь, у меня такие планы. Та, что с пирсингом, грациозно изогнувшись, вглядывается в написанный подругой портрет, напоминающий раздавленного енота, которого нарисовал травматизированный увиденным пятилетний ребёнок. "А ведь как похоже." Отбрасывает свой альбом, хочет улыбнуться, но сохраняет серьёзность. Куда пойдём?

В кафе в Шёнеберге молодой человек занят книжкой, постукивает по обложке ногтями, крашенными попеременно в розовый и голубой. Я рассматриваю его чуб (мне негде сесть), он вздёргивает бровь и вызывающе смотрит на мой левый ботинок, потом принимает плаксивый вид и перестаёт постукивать. Я сажусь за столик к другому юноше (он спрятал голову в наушники и указывает мне на свободный стул так, будто похлопывает меня по плечу издалека). Вокруг разложены распечатки с карандашными метками, юноша стучит по клавишам, угадывается ритм звучащей в наушниках музыки. За дальним столиком напротив девушка с очень удивлённым лицом смотрит в ноутбук, не шевелясь. У неё огромные растопыренные уши и круглые очки, фасеточные от букв на экране. Она похожа на привлечённого голубым светом ноутбука белого мотылька. К человеку с разноцветными ногтями приходит друг и берёт его за руки. У друга аккуратно заштрихованное бородой лицо с жилистым носом, он смотрит первому в глаза, тянет к нему подбородок, но тот не отрывает взгляда от стола, от пола, от своих ног. В его раскрытой книге на столе чувственно, неспеша переворачиваются страницы. Ладони обоих молодых людей лежат на столе, одна в другой, открытые. Они обсуждают чей-то адрес, загадочно улыбаясь, так и не встретившись глазами. Потом один объясняет другому правила немецкого языка, формулируя их во множественном числе первого лица: мы говорим так, а так мы не говорим. У девушки захлопывается ноутбук, она упархивает. Юноша в наушниках волевыми жестами запихивает все бумаги и лептоп в рюкзак, подёргивая подбородком, обходит меня, кивает мне или музыке. Унылая официантка входит, смотрит, стоит, выходит. От этого кафе остаётся ощущение чьего-то незримого присутствия.

Турецкая забегаловка, гомон, ребята из-за стойки орут в зал: сезам?! аджика! лук класть? Везде какие-то подпорки, надписи, перегородки, тряпки. По телевизору футбол: бешикташ против баварии. Мужики едят, лузгают, смотрят, избоченясь. Я заказываю по-турецки, мне говорят "эфенди", я сам наливаю себе чай из самовара, оттопыриваю мизинец. Игрок бешикташа в телевизоре неуклюже пыряет мячом в свои, по-видимому, ворота, баварцы обнимаются небрежно, но душевно, мужики с едой и чаем показывают пальцами в телевизор и веселятся, хозяин за стойкой хохочет и складывает недотёртые грязным рушником мокрые тарелки в стопку куда-то под мойку. Игра продолжается, 2:0, мужики достают что-то из карманов прямоугольных кожаных курток, перетирают, жестикулируя. Прямо напротив телевизора светловолосый подросток с перманентно открытым ртом, не отрываясь от зрелища, ест с тарелки фалафель. Мужчины на экране останавливают игру и беседуют; один из них вдруг достаёт цветные карточки и идёт прочь, задрав голову, все бегут за ним, попрыгивая. Подросток рассматривает тарелку, решительно разрезает ножом шарик фалафеля пополам и намазывает его хумусом. Смотрит, как мужчина с карточками идёт обратно, остальные уныло катят мяч, оглядываясь. У подростка открывается рот, он тыкает вилкой в тарелку наугад, не попадает, продолжает тыкать, пока фалафель не начинает подпрыгивать и крошиться.

Я захожу забрать дочь; неуклюже топчусь в кухне в пальто и босиком: заходите, хотите кофе? они доиграют и придут. На полу сидит старшая, лет 12. Очень серьёзная: здравствуйте. На сахарнице изображён какой-то исторический перс, совсем стёрся, одни усы и розовый контур глаз под папахой. Я говорю отцу: вот скажи мне, Али, кто это? Я такого видел в ресторане Шаян. Ах да, Шаян, ну это генерал какой-то, шах там, я знаю? Выходит позвать детей. Старшая остаётся, прислоняется к косяку напротив: вы часто ходите в Шаян? Прибегает дочка: папа, папа, ещё пять минут? Что же, до свидания, говорит старшая, всего вам хорошего.

5 Comments | Post A Comment | | Посилання






browse
my journal
травня 2018