?

Log in

Consecutio temporum
à mi-voix, au crépuscule

Алексей Фукс
Date: 2016-07-31 14:27
Subject: хрупкая скорлупка
Security: Public
Насколько субъективны те "переклички" (кто-то в ЖЖ это так называл, прошу прощения, что не помню), которые мне кажутся явными в стихах?

Один едва знакомый художник говорил мне, что его совсем не удивляют т.н. "эквидистантные коды" в библейском тексте, потому что западная культура построена вокруг Библии, и этот исходный текст некоторым образом отпечатывается на ней, так что даже в самых, казалось бы, структурных элементах оказывается запрятана семантика настоящего. При этом художник изображал руками куб и крутил его по-всякому, заменив для меня Библию на платоново тело, чтоб было яснее и проще. Поскольку меня подобный эффект уже тогда удивлял и радовал в математике, я не перечил, а впечатлялся, но оттого, что тогда для меня очень актуальной и отчётливой была граница между науками и исскуством, художник и библейский текст легко отслаивались от Платона, Шеннона и Поппера. Поэтому я так и не позволил убедить себя в значимости эквидистантных находок, какова бы ни была предполагаемая каузальность.

Но теперь я позабыл всю математику, а мозг всё ищет паттерны, как знает всякий, кто однажды втыкал в слепую шероховатую стенку, нажравшись кислоты. В этом вся соль, и с ней стоит кушать нижеследующие (и ранее названные) "переклички". С другой стороны, конечно, "поэтическая традиция".

Возможно, стоит повернуть каузальность боком и назвать это просто подборкой важных для меня стихов.

W. S. Merwin, Vixen (1996) G. M. Hopkins, The Wreck of the Deutschland, 1875-6
Comet of stillness princess of what is over
   high note held without trembling without voice without sound
aura of complete darkness keeper of the kept secrets
  of the destroyed stories the escaped dreams the sentences
never caught in words warden of where the river went
   touch of its surface sibyl of the extinguished
window onto the hidden place and the other time
   at the foot of the wall by the road patient without waiting
in the full moonlight of autumn at the hour when I was born
   you no longer go out like a flame at the sight of me
you are still warmer than the moonlight gleaming on you
   even now you are unharmed even now perfect
as you have always been now when your light paws are running
   on the breathless night on the bridge with one end I remember you
when I have heard you the soles of my feet have made answer
   when I have seen you I have waked and slipped from the calendars
from the creeds of difference and the contradictions
   that were my life and all the crumbling fabrications
as long as it lasted until something that we were
   had ended when you are no longer anything
let me catch sight of you again going over the wall
   and before the garden is extinct and the woods are figures
guttering on a screen let my words find their own
   places in the silence after the animals

Thou mastering me
God! giver of breath and bread;
World's strand, sway of the sea;
Lord of living and dead;
Thou hast bound bones & veins in me, fastened me flesh,
And after it almost unmade, what with dread,
Thy doing: and dost thou touch me afresh?
Over again I feel thy finger and find thee.

I am soft sift
In an hourglass—at the wall
Fast, but mined with a motion, a drift,
And it crowds and it combs to the fall;
I steady as a water in a well, to a poise, to a pane,
But roped with, always, all the way down from the tall
Fells or flanks of the voel, a vein
Of the gospel proffer, a pressure, a principle, Christ's gift.

I kiss my hand
To the stars, lovely-asunder
Starlight, wafting him out of it; and
Glow, glory in thunder;
Kiss my hand to the dappled-with-damson west:
Since, tho' he is under the world's splendour and wonder,
His mystery must be instressed, stressed;
For I greet him the days I meet him, and bless when I understand.

Not out of his bliss
Springs the stress felt
Nor first from heaven (and few know this)
Swings the stroke dealt—
Stroke and a stress that stars and storms deliver,
That guilt is hushed by, hearts are flushed by and melt—
But it rides time like riding a river
(And here the faithful waver, the faithless fable and miss).

[...]


По просьбе sentjao следующее замыкание я обосновал в ФБ вот так: Мне кажется, diction очень похож(а), и приёмы те же (односложная чеканность, паратаксис/противопоставление в большой части строк - я/мир, воображение/реальность), и тематика смежная, зеркальная (Тичборн, кстати, писал жене, которую, вероятно, не ожидал больше увидеть). Пожалуй, самое для меня веское сопоставление: "I shut my eyes and all the world drops dead" vs. "I saw the world and yet I was not seen", и есть много других. Но не исключено, что это соприкосновение у меня в мозгах. Безусловно, гигантские пласты в обоих стихотворениях совершенно ортогональны.

Sylvia Plath, Mad Girl's Love Song, 1951 Chidiok Tichborne, Elegy, 1586
"I shut my eyes and all the world drops dead;
I lift my lids and all is born again.
(I think I made you up inside my head.)

The stars go waltzing out in blue and red,
And arbitrary blackness gallops in:
I shut my eyes and all the world drops dead.

I dreamed that you bewitched me into bed
And sung me moon-struck, kissed me quite insane.
(I think I made you up inside my head.)

God topples from the sky, hell's fires fade:
Exit seraphim and Satan's men:
I shut my eyes and all the world drops dead.

I fancied you'd return the way you said,
But I grow old and I forget your name.
(I think I made you up inside my head.)

I should have loved a thunderbird instead;
At least when spring comes they roar back again.
I shut my eyes and all the world drops dead.
(I think I made you up inside my head.)"
My prime of youth is but a frost of cares,
My feast of joy is but a dish of pain,
My crop of corn is but a field of tares,
And all my good is but vain hope of gain.
The day is gone and yet I saw no sun,
And now I live, and now my life is done.

The spring is past, and yet it hath not sprung,
The fruit is dead, and yet the leaves are green,
My youth is gone, and yet I am but young,
I saw the world, and yet I was not seen,
My thread is cut, and yet it was not spun,
And now I live, and now my life is done.

I sought my death and found it in my womb,
I lookt for life and saw it was a shade,
I trode the earth and knew it was my tomb,
And now I die, and now I am but made.
The glass is full, and now the glass is run,
And now I live, and now my life is done.


Легче всего находить параллели с Джимом Моррисоном, поэзию которого я совсем не могу оценить. (Но Миддлтон, конечно, лучше).

James D. Morrison, Dawn's Highway, 1970 Christopher Middleton, Itinerary for the Apparent Double, 1965

Indians scattered on dawn's highway bleeding
Ghosts crowd the young child's fragile eggshell mind.

Me and my -ah- mother and father - and a
Grandmother and a grandfather - were driving through
The desert, at dawn, and a truck load of Indian
Workers had either hit another car, or just - I don't
Know what happened - but there were Indians scattered
All over the highway, bleeding to death.

So the car pulls up and stops. That was the first time
I tasted fear. I musta' been about four - like a child is
Like a flower, his head is just floating in the
Breeze, man.
The reaction I get now thinking about it, looking
Back - is that the souls of the ghosts of those dead
Indians...maybe one or two of 'em...were just
Running around freaking out, and just leaped into my
Soul. And they're still in there.

Indians scattered on dawn's highway bleeding
Ghosts crowd the young child's fragile eggshell mind.

With you the lane winds uphill,
by day hatching schemes;
by night, cockshut memory overhauls
your brooding mobile mind.

It steepens for you, on splay claws,
feeling the weight of eggs not engendered yet;
up the incline a lost day
floats its faint rose of shadows.

It is dark from the hill's foot to halfway up.
Boys with stones have smashed the bulbs; some shinned
corkscrewing up the posts, to rob them, furtively.
Morgue of the maidenhead, nigredo, always foots the hill.

Here, for girls, black men come jumping
big from the ditch with naked choppers.
The mewing of owls armours them as they bolt
with goosepimples and their foretaste of moans on beds.

Yet with you the path can be picked out
from the furrow of hushed and curving space
dividing oak bough from oak bough on either side.
On the upturned face a breath of cloud and two stars.

[...]
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-06-23 09:33
Subject: Жабота
Security: Public
Mood:неработоспособное
Music:воронье кваканье
Tags:etüden
Филип Ларкин (32) спрашивает:


Why should I let the toad work
   Squat on my life?
Can't I use my wit as a pitchfork
   And drive the brute off?*

(1954)


*"На что мне сдалась эта жаба-работа? Влезла и подмяла мою жизнь. Отчего мне не взяться за ум, как за вилы, и не прогнать эту тварь?"






А Готтфрид Бенн (69) отвечает:


Das Krächzen der Raben
ist auch ein Stück −
dumm sein und Arbeit haben:
das ist das Glück.†

(1955)


†"Воронье карканье это тоже музыка. Быть тупым и иметь работу: вот тебе счастье."




5 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-06-07 14:24
Subject: Йейтс, еда и эметология
Security: Public
Tags:cannot hold
Могло бы показаться удивительным сходство ощущений и переживаний, вызываемых
(а) использованием строки "a terrible beauty (is born)" из стихотворения Уи.Б.Йейтса "Пасха 1916" в контекстах более или менее осмысленных и
(б) видео-рецептами, в которых крупным планом демонстрируется кастрюля или сковородка в процессе приготовления, а затем готовое блюдо на тарелке деформируется прибором.

Забегая вперёд, нужно сказать, что (а) и (б) вызывают у меня относительно интенсивную тошноту. Видео-рецепты мне обычно не удаётся досмотреть, статьи с "terrible beauty" я дочитываю, часто сглатывая и отворачиваясь к окну.

На самом деле стихотворение Йейтса имеет много общего с пунктом (б).

Tasty!
W.B.Yeats. A gaze blank and pitiless.


Намеренно рваный ритм стихотворения (который почему-то большинство ресурсов (для школьников?) определяет, как четырёхстопный ямб с опущением стопы в некоторых строках; погоня за ямбами по кочкам и рытвинам этих стихов наверняка вызовет рвоту у любого школьника) легко сравнить с постоянным ускорением и замедлением воспроизведения видео, в котором за четыре минуты нужно проделать сорок минут кулинарного протокола.

Стихотворение разделено на несколько фаз; каждая фаза (кроме третьей) заканчивается "ужасной красотой" как результатом объединения и преобразования составляющих. Третья, предпоследняя, фаза фокусирует внимание на самом процессе, сути взаимодействия и преобразования.

Указанные составляющие поначалу и по отдельности не представляют интереса, их положение и взаимодействия в окружающей среде не трогают автора, будучи лишены телеологического смысла. Однако во второй фазе они уже характеризуются вкусовыми эпитетами (сладкие, горькие), начинают трансформироваться, взаимодействовать, ключевым образом отделяются от среды, рождается "ужасная красота"1.

Наконец, названные составляющие подаются "нам" на блюде ("written in verse"). Съедобная масса с естественной скоростью вываливается на тарелку, стихотворение тормозится в ямбы, вилка отрывает тошнотворный кусочек, рождается ужасная красота.

Вот стихотворение готово. Не сразу приходит на ум, кто более эффективно, чем Йейтс, десятилетиями кормит неимущих цитатами (хотя если перейти на русский, то приходят на ум сразу несколько имён).

И главное тошнотворное соприкосновение (а) и (б) – это, конечно, принудительный отрыв от контекста. Сытый ты или голодный, любишь ли ты говядину или сельдерей, тебя сажают перед едой, рывками качают, бросают, пугают и путают, пока не приготовят "вкусный" оксюморон, чтобы накормить твоего страшного симулякра по ту сторону экрана и смысла.

1. В этом смысле интересна связь стихотворения с "Джоном Ячменное Зерно" в версии шотландца Бернса.
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-06-02 23:00
Subject: Мысли после "Сицилии!" Юйе/Штрауба
Security: Public
Tags:omnia gallia
В книжном магазине попалась книжка розового цвета, какая-то переводная, из тех, в которых у главного героя смешное имя и средний возраст, и он, похоже, попадает в курьёзные ситуации, и как-то забавно, с нарочитой помощью автора, из них выбирается. На суперобложке было напечатано:

Автор сам написал текст для клапана. Читатель откроет книгу и прочитает следующее:


Прямо напротив этого текста на форзаце от руки написано:


Aachen, 1. März '82
Liebste,
nicht nur für die Zugfahrt nach Paris möcht ich dir dies Buch schenken. In all meiner Selbstsucht bezwecke ich vielmehr, daß du, wenn du es liest, zwischendurch mal an einen gewissen Camino ("der bringt 'n Mann zwischen 2 Whiskies um") denkst.
Je t'embrace, Werner.

Аахен, 1-е марта '82

Любимая,
Не только для того, чтоб тебе было, что почитать в поезде по дороге в Париж, хочу я подарить тебе эту книгу, но со всем присущим мне себялюбием задаюсь целью обратить твои мысли во время её прочтения к некоему Камино ("Он между двумя стаканами виски человека пристрелит и глазом не моргнёт!").
Je t'embrace, Вернер.

Я праздновал свой пятый день рождения, а самолюбивый Вернер недрожащей рукой навсегда лишал свою любимую имени.

* * *

Как-то утром, осведомляясь о погоде, дёрнул рукой, мышка метнулась, и что-то промелькнуло на экране. Поискал, аномалий не обнаружил, жизнь исполнилась лукавого ожидания: когда прояснится? вспомню ли? Вот, обнаружил теперь на том экране, который видно только через проектор, только мышка туда и ходит, если пнуть:

(белый квадратик, и под ним написано:)
Link to Warnung: Heute schon wieder starke Gewitter

Вспомнил: странный был день.

Люди ходят волнами по гладкой воде причин и следствий.

* * *

Творческие планы: поэма о синяке, который появляется, переливается и исчезает, и всё его никто не видит. Только когда синяк уже прошёл, автору вдруг становится стыдно за бесследное слово
"бля"
, слетевшее на шумной улице. Постоял, потёр, ругнулся ещё раз и исчез.
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-05-13 13:42
Subject: Мысли о детях и о смерти (18+)
Security: Public
Tags:не без деепричастий, не без причастий
* * *

Когда я был маленький, мне иногда говорили: "Тебя будут за это в школе бить", "Тебя в школе за это будут не любить".
Теперь я говорю себе ещё чаще: "Тебя за это в чистилище станут избегать", "Тебя в чистилище оставят одного."
От школы до чистилища - два шага, и один я уже сделал.

* * *

Вот уж я лежу, не зная, где я, кто принёс цветки, недели две назад, я не помню, вялые, солнце светит через них, тарелка с ложкой, ветер, вечер, у кровати сидит моя дочь, и я беру её за руку и держу крепко, как могу.

Она отнимает руку, осторожно кладёт мою ко мне под одеяло, задумчиво разглаживает складку, смотрит в окно, отходит к двери: "Теперь всё, папа. Теперь тихонько, сам," - и выключает свет, сначала там, где я лежу, а потом и в щёлке под дверью, которую я не вижу.

* * *

Во сне мой близкий друг, ещё молодой, школьный, повязывает мне что-то на шею, на спину: "Свободное падение... здорово... прямо с крыши... там высоты достаточно... когда скорость превысит... парашют и откроется". Это упоительно, и непременно нужно испытать. У меня на голове лежит маленькая марлечка, с неё ниточки уходят туда, где он мне что-то привязал. Марлечку когда с головы сдует, меня подбросит, и я слечу, лучась и ликуя, как на дно бассейна с мёдом, на залитую солнцем площадь у входа в блестящее чёрное здание, и живенько засучу ножками. И вдруг - держите кукиш, статьи, трактаты, эссе и параграфы - я вижу просвет между знанием и доверием, я кладу ладонь на свою голову и чувствую марлечку, вижу даже сверху ниточки, вижу всякий плевел в щелях на площади. Я исполняюсь решительной радости предчувствия опыта падения. Кто-то крутит головами в вестибюле, но уже меня везёт зеркальный лифт, марлечка трепещет на макушке, отражения меня вздымаются как лава изнутри вулкана. Доверие и невесомое веселье всплёскивают моими веками, и теперь я вижу, что лежу. Оказавшись снаружи, непокрытая голова проползает, бодрясь и скалясь, через белые жилы зернистой гранитной изнанки городского неба, зная, что я, как пузырёк в янтаре, превзошёл смерть.
2 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2016-04-11 23:22
Subject: берлинская быль, глава пятая, весенняя, тупиковая
Security: Public
Tags:kondome retten
Поскольку жизнь завела меня в тупик, и я стоял и тупо смотрел на лишайник, пришлось предпринять два шага назад, дерзнуть и коренным образом сменить повадки.

Поэтому домой я пошёл через пустырь. Я уже раньше ходил через этот пустырь, он удобно соединяет улицу имени Оттилии Поль, модистки и политической деятельницы, с улицей Князей-Избирателей (бывш. Мельничной), где проститутки изо дня в день хлещут по щекам общественный вкус и зарабатывают на воспитание детей извлечением семенной жидкости из обывателей-автомобилистов (раньше пешеходы тоже могли подвергнуться, но общественность возопила и огородила забором кустистую детскую площадку).

Мой начальник равно как и начальник моего начальника, услышав как я ходил через пустырь, заявили, что все там, дескать, ходят, но один только раз. Потому что дикий цвет презервативов и шприцов круглый год кроет пустырь, и дурман от них идёт такой, что к автомобильной стоянке на Князей-Избирателей бедовый фланёр доходит на ватных ногах, и девушки, отошедшие с улицы вглубь стоянки покурить, передохнуть или ещё за чем, не удостоят его раздутое лицо своего томного подбродившего взгляда. Об этом знают мой начальник и его начальник, но не говорят, а смеются.

Но моя жизнь завела меня в тупик, и я пошёл через пустырь. Теперь его почистили, и дикую поросль заменили на бетон, и тоже огородили отчасти забором. Запах оторвался от почвы и ушёл, видимо, в пригород. Здесь принято бороться с нарушениями посредством забора.

Вдоль забора меня сопровождало бряцанье, которое, как мне казалось, когда я отвлекался от унылых и тупых мыслей, от меня и исходило, но за мной медлительно ехал на велосипеде человек, похожий на бульдога в курточке, и бряцал сразу двумя цепями. Он обогнал меня прямо перед ограждением, на котором, дымя и покачивая каблуком, сидела проститутка, и дружелюбно заорал в её сторону: "Хаст ду люст?! А, шшульдигунг!" И оба засмеялись: у человека на велосипеде задрожали мослы, а у проститутки на парапете рот пополз по кругу, как гусеница в банке.

Hast du Lust? - это общепринятое выражение; оно обозначает буквально "испытываешь ли ты похоть?", но в то же время и "хочется ли тебе?" Мать может спросить это у своего дитя о котлетках; проститутка спрашивает о сопряжении слизистых. В этих словах также содержится вопрос о половом потенциале и порохе в ягодицах, они иллокутивно глубоки. Если проститутке, заботливо справляющейся о потенциале, отказать, она говорит "варум?", и удовлетворительного ответа на этот вопрос не найти. Попытки пошутить звучат в таких случаях дико.

О вариантах ответа я и думал, перейдя дорогу и проходя мимо магазина пустоты, под козырьком которого делили рабочее место две турецкие старушки. Одна из них регулярно позволяет престарелым в пижаме гладить обветшалое декольте; этот процесс не требует автомобиля. К тому же он недолог, и престарелые скоро возвращаются к своим будням в заведении. Проститутка-декольтистка нежданно улыбнулась мне из-под козырька во весь рот, я метнулся и набычился; старушка самодовольно погладила толстым пальцем свою длинную белую щель; её коллега медленно повернула ко мне остатки лица. Мне стало не по себе, но я сдержался. В округе цвели кусты, я обогнул гомонливую группу людей в трениках с лампасами и в леопардовых цветных лосинах и подходил к улице прусского генерала фон Бюлова, за которую проститутки ходят только в штатском. Там, говорят обычно путеводители, бьётся гейское сердце Берлина; там ходят опрятные пары с добрыми лицами, там австрийские прошлогодние вина и кустарное мороженое в вафельных рожках. Но на самой улице Бюлова - мост метрополитена, голуби, стоянки, автомобилисты с личными дорожными средствами, просторными и комфортабельными. Например, напротив магазина "Арбат" часто стоит хаммер. Один сотрудник мне сказал, что хаммеру нельзя прострелить колёса: они из цельной резины. "Американцы придумали," - сказал он, - "когда во Вьетнаме воевали". Мы с ним сидели в ресторане "Сайгон", который обычно располагается напротив хаммера.

Под мостом между Арбатом и Сайгоном меня приветливо встретила малорослая девушка с двумя глазами табачного цвета. Она подошла настолько близко, что почти взяла в рот одну из моих пуговиц. Я думал, что она спросит про похоть, и собрался, но она просто сказала: "Пойдём ебаться?", и я поблагодарил и вежливо отказался. Генеральский светофор показал "смирно"; я остался с девушкой под мостом. "Почему же?" спросила девушка, раскачивая бёдрами и рассматривая мой подбородок. Я отвернулся и отошёл к дороге: "Потому что дрочил много," сказал я вдруг довольно злобно и сразу застыдился того, что из меня полезло. К тому же мне пришло в голову, что это заготовленный ответ не совсем на тот вопрос. "Ты что сказал?" спросила девушка и последовала за мной. "А?" - замялся я. Мы вместе посмотрели на красного человечка. Потом она снова примостилась к моей груди и запрокинула голову профессиональным жестом. Она теперь как бы немного дулась, и одутловатый низ её лица удивительно походил на небольшую женскую грудь. "Пойдём ебаться, почему нет," - залепетала девица, подёргивая круглым красным ротиком и продолжая раскачивать бёдра. "Я тебе не клиент," ответил я на это резко, как сетевой радиоприёмник, досадуя, что она тратит на меня время. Девушка взглянула на меня и в сторону и на меня, я был опрятен. Она сползла с моих пуговиц и отдалилась, приняв закрытую позу. Я скрестил пальцы вдогонку: "Удачи тебе", и пошёл вон на зелёный свет, несколько конфузясь.

Кто-то шёл мне навстречу с тремя афганскими борзыми; на шеи и гривы всех борзых были надеты вязаные трубы. Афганские борзые, у которых уши заправлены в сморщенные вязаные чехлы, выглядят дико и неприлично.

Теперь весна, развязная и невразумительная. Вороны становятся враскоряку на газонах и клумбах и вытирают клювы, запачканные пухом и молодой птичьей кровью. Дрозды вышивают лужайки. Городские жители вычерпывают с улицы воздух оконными рамами, велосипедными насосами, набирают его в плащи и капюшоны.

Зимой грязное небо выглядит так, как будто кто-то хочет вениками заткнуть разбитое окно, а ветер свистит и сыпет стёкла. Как можно поверить тогда, что деревья, зеленея, зашевелятся и защекочут глаза, как папины усы?
9 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-04-10 16:20
Subject: Об не искусстве
Security: Public
В фейсбуке один человек из Израиля (приблизительный профиль: историк, религиовед, экскурсовод) даёт ссылку на запись в ЖЖ, где подобраны картины Зои Черкасской, в основном, на тему первых лет репатриации русских евреев в Израиль. В результате оказывается, что большая часть наших с ним druzej как-то ортогональна, но это не важно. Для меня интересным является то, что наконец наставший почти безграничный доступ к культурному достоянию человечества, к живописи в частности, никак не меняет набор штампов и штампиков в головах у потребителей. Многие люди не понимают, что такое "мнение"; что такое "суждение". Для меня искусство существует (full disclosure!), кроме прочего, для того, чтобы нарочно разворачивать восприятие, чтобы не подтверждать, а опровергать, заставлять меня изменить то или иное любимое мнение. Это чтоб не распыляться о пресловутом необъяснимом. Бытует, однако, "мнение", что искусство - это то, что уже в голове. В формативный период дитя научилось, значит, отделять зёрна от плевел, приобрело меру всех вещей, и далее применяет: подходит или не подходит? Искусство или не искусство?

Сейчас тяжело это понимать, вспоминая, но в 80-е годы в передаче "Музыкальный ринг" более или менее известные рок-музыканты должны были не просто сыграть концерт перед публикой, а выставить своё творчество публике на суд. В перерыве люди в свитерах и очках, с карандашами за ушами и планшетами через плечо, а кое-кто и в пиджаке со значком, гомонили "за" и "против", составляли списки аргументов; музыканты отвечали на вопросы позаковыристее; по окончании выступления подводились итоги и музыкантам объявляли вердикт. Уж не помню, что музыканты должны были сделать с этим вердиктом общественного вкуса.

В том же (!) фейсбуке кто-то недавно писал об оценочных суждениях экспатов и просто патов из СССР, неизбывной тяге смерить (под ту гребёнку, которая ещё со школьного времени торчит из заднего кармана) и неизменно осудить, не задумываясь о том, откуда и когда, и в каком контексте появился тот "консенсус", под который наточена их гребёнка; консенсус давно никому не нужен, нет его, но нужно оставаться "приличным человеком"; главный признак приличного человека - способность и полномочия уличать неприличность во всех и во всём.

В общем хоре, который нараспев судачит о творчестве Зои Черкасской в упомянутой записи, можно разобрать несколько основных голосов. Одно суждение заключается, например, в том, что всё было на самом деле не так, не было всей этой грязи, ужаса, безнадёги. Почти всякий поющий в этом голосе немедленно начинает фальшивить, утверждая, что каждый замечает своё, в луже видать не только грязную воду, но и синее небо. Однако присутствие грязной лужи, значит, не оспаривается, осуждается только отображение (рефлексия) этой самой грязи в "искусстве" и смутно подразумевается какая-то функциональная направленность, мораль, что ли, в этом самом искусстве. Это суждение мне понятно. Оно имеет место, кажется, в любую эпоху и временами, действительно, ложится в основу общественного восприятия искусства и на это самое искусство тоже, значит, влияет.

Таким образом мы получаем феномен "дегенеративного искусства" и "пидарасов" вместо художников.

Здесь осуществляется, собственно, переход к полному отказу в статусе художника (интересно, между прочим, что один из критиков уверен, что автор представленных картин не живёт в Израиле, не может жить в стране, которую она так отображает - это подключение к целому комплексу, о котором здесь нет речи); с этого отказа я начал. Один из "критиков" пишет:

Живопись - не перфоменс. Спросите себя, желаете ли вы видеть на стене своего салона в течении многох лет испражняющегося в центре грязного двора мужика? Причем написанного в примитивно-карикатурной манере. Как это будет воспитывать ваших детей и внуков? Будет ли на это приятно смотреть вашим гостям. Если ваш ответ положительный, можете не отвечать.


Здесь, как говорится, всё прекрасно.

1. Определение живописи через обратное, с параллельным введением термина "перформенс", у большинства единомышленников сразу вызывающего отторжение: речь идёт о грязном, насильственном абсурде.
2. Уточнение: испражняющийся мужик (кажется, стаффаж на целых двух картинах). Вводится также слово "салон": в израильском просторечии "гостиная комната", но вместе с тем подготовка к функциональному подходу и определению назначения и смысла любого произведения искусства. На самом деле, это, конечно, исконный критерий "я бы это на стенку дома не повесил", примитивный и карикатурный гораздо более, чем срущий мужик. С другой стороны этот критерий позволяет культуртрегеру увидеть в своём скромном жилище, например, гигантское батальное полотно с конями и катапультами, или девятый вал и крушащиеся мачты, и вознестись над толпой, испытать то чувство, которое в данной дискуссии называют "катарсисом" (попробовать: "критический гюбрис").
3. Собственно нехитрое суждение: примитивно, карикатурно. На фоне сказанного это обосновывать не надо.
4. Собственно функциональное определение искусства: воспитывать детей и внуков. Здесь подчёркнута возрастная составляющая: внуки наделяют автора сединой и мудростью.
5. Коррекция: несомненно нужно учесть эстетическую составляющую. Приятно ли? Автор мнения, уже помещённый в салон и окружённый поколениями хорошо воспитанных детей, становится здесь гостеприимным хозяином.
6. Вывод ясен, а суждение самодостаточно. С ним не нужно и не возможно спорить, оно исключает инакомыслие. Если ваше мнение не совпадает с изложенным, вам лучше промолчать: вашего мнения просто нет и не может быть.

Эта риторика убийственна, потому что она сильна. Она способна пережить исторические катаклизмы, смены власти и государственного строя. Ей не нужен корм, она произрастает на полной пустоте, но в тяжёлых условиях она может питаться человеческим мясом. Вот и меня она сожрала.
11 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-03-21 10:08
Subject: At sea with a multiphasic poem
Security: Public
Tags:engpass
Shake me said the poem
For my phases fell out
Ever so slow: uncoupled.
I took it and things
I shook it splattered on the floor
I shook and things splattered on the floor
But it said oh I feel better now
I'll lay me down for awhile
So it lay down on earth and lo! sprouted
Wings
What wings they were
Crunchy but also juicy
And what smell and odour!
That's when people came
August gentlemen and ladies not less
August
All festive and felicitously clad
Respectably bespectacled
Menschen of the first order
They took those wings
And sucked on those bones
They rejoiced and had a beautiful majestic togetherness
An orgy marvellous to behold
At that
The poem lifted itself on one elbow
And lifted itself on another elbow
And said I can't see a nipple
I'm gonna have a long glass made
And sail to sea
And it said (for it was an it)
Sail with me
Sail with me
I'm seasick at sea
I can only see
Myself in my glass
I'm half mast
You're my cockswain
You and I afloat
The skies hang low
And we below
Will sail and sell
Conchs along the coast
We'll eat bell peppers and starch
Terrific farts!
I'll be all italics you'll be oh so bold
Till whale comes and eats the starboard
That old bloated whale
That lump of stench on a shore of jelly
Accurséd globule of mold in these uliginous potholed skies (!)
Well well
Imagine that she said (for in sooth it was a she
And it spoke some French)
So then she turns over all the while looking at herself in the mirror
Oh shake me she says
Shake my amalgam
I'm liquid and warm
Slip in and shake me good
And so I wrote.

"I had seen through the phases..."
And so forth.
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-03-20 23:20
Subject: Литература на ивритах: об одной поговорке в книге М.Шалева "Мальчик и голубь"
Security: Public
Мои соображения об израильской литературе на иврите могут показаться смешными, если учесть, что я читал, наверно, не более одной полки. Возможно, довольно длинной.

Я подхожу к вопросу с точки зрения лингвистической. Это вынужденный подход. Многие из тех, кто начинает читать литературу на иврите после многих лет использования этого языка во всех возможных целях, кроме этой, сталкиваются в большинстве случаев с совершенно неожиданным словарным запасом, словами, смысл которых относительно прост и привычен, а означающее никогда не встречается в разговорной речи (в отличие от этого, "сложные" слова в, скажем, европейской или русской литературе, обозначают "сложные" вещи). Эта проблема, кстати, убивает переводы, заставляя переводчиков использовать слова-идиоты типа "лишь", "ибо" или "внемлить" в обыденном контексте.

Вопрос, который "вынуждает" лингвистический подход, таков: откуда вырос современный литературный язык? Я не собираюсь здесь исчерпывающе или обоснованно на него отвечать. Я привожу соображения: есть библейский иврит, уже, кстати, множественный и явно разбитый на хронологические слои и диалекты; есть Мишна и всеразличные комментарии, с очень отличным словарным запасом и даже грамматикой, есть язык поэзии золотого века (который, кажется, стал тупиковой ветвью) и другие слои. Есть разные мнения о филогенетике этих слоёв; это сейчас несущественно. Существенна явная разница между ними и следующее: отцы-основатели современной израильской литературы в 19-ом, начале двадцатого, а потом и в середине двадцатого века вынуждены были не просто выстраивать стилистику, как все тогда делали, но и синтезировать язык по своему усмотрению, составлять набор языковых "модулей", и если это им не удавалось (а, возможно, просто если они не отдавали себе в этом отчёт), то получались излишества и конфликты, считывающиеся с поверхности текста как претензия и назойливая, вредоносная вычурность прозы. Если ты пользуешься ивритом, чтобы заполнять формуляры и ругаться с водителем трамвая, даже если ты беседуешь о политике, читаешь газету и иногда пишешь записки для соседей по лестничной клетке, ты волен думать, что это язык "Книги" и что твои записки понял бы любой галилейский пастух тры тысячи лет тому назад; если же ты пишешь литературу, считать, что ты пишешь на языке книги Рут, Песни песней и древнего руководства по полевой медицине - опасное заблуждение.

Но таких мало. Большинство известных мне писателей выкраивали свой стиль с явным пониманием проблематики, и он только местами давал сбои; это неизбежно и вполне нормально. Наверно, было бы ошибкой с моей стороны считать, что именно сейчас эта проблематика постепенно исчезает, и что Этгар Керет один из первых "истинно" современных писателей, отливших из разговорного языка пушку, которая выстрелила, т.е. по сути создавших первую современную норму. Впрочем, выражение "один из первых" меня убережёт.

Всё вышесказанное - намеренно голословно. Я не назвал ни Мапу, ни Агнона, ни Иегошуа, ни Тамуза и ни Оза. Но я хочу назвать Шалева, который, с моей точки зрения сильно выделяется из всего этого ряда тем, что ему удалось найти подход именно к библейскому языку. Он пользуется и другими слоями, но они эпистемологически проще; они ближе. Язык Библии в чисто лингвистическом смысле (упаси меня -- от мракобесия) непознаваем; Шалев делает из этой языковой загадки поэзию. Ему не нужен исходный язык как тяпка для создания текста, он создаёт текст из поэтически заряженной - изначально - лингвистической ткани. Здесь можно провести параллель: в его книгах намеренно и явно очеловечивается всё: животные, части тела, садовая утварь, жилплощадь, даже абстрактные понятия, и это очеловечивание (временами крайне назойливое, даже какое-то упрямо глупенькое) даёт возможность привнести и сохранить загадку, поэтичность даже на предметном уровне, не пояснять, а поставить перед фактом, отобрать и растоптать неверие, как очки. Менее явным образом того же эффекта он добивается с библейской лексикой, синтаксисом, фразеологией. Вместо того, чтобы препарировать животное и победоносно навешивать на тушку ярлык, Шалев учится его оберегать, осторожно кормит своей прозой и, наконец, поселяет в текст, больше беспокоясь о его благополучии, чем о видовой принадлежности. Секрет в том, что он умеет определить свои творческие цели так, чтобы эта размытость не нарушала предельной ясности и остроты текста, а только давала ему глубину.

В одной из его книг, где центральную роль играют почтовые голуби и голубеводы преимущественно немецкого происхождения, персонаж по имени Мешулам Фрид, прораб-богатей из народа и садовод-любитель, сетует по поводу невозможности донести здравую мысль до собеседника, пользуясь древней поговоркой: "с тобой как с деревьями и камнями разговаривать" (~ "как горохом об стенку"). Эта поговорка, судя по всему, уже создана в пост-библейских текстах как искажение библейского стиха, в котором описывается умение разговаривать с деревьями и растениями. Немного косноязычный Мешулам - неосознанно и по созвучию - заменяет в ней камней на греков (аваним на йеваним). "Греков" в печати вынуждены снабдить огласовкой, иначе слово йеваним читается как йоним (голуби); с голубями и даже от имени голубей разговаривают почти на каждой странице (самый знатный немец-голубевод ("дубе-йек") грамматически причисляет себя к голубям, пользуясь множ. ч. женского рода, т.к. голубь на иврите женского рода), если бы это было не так, шутка, с точки зрения Шалева, была бы ущербной. Голуби на немецком языке, как и в идише, родном языке Мешулама, омоним "глухих", что возвращает нас к поговорке. Строил ли Шалев всю эту цепочку намеренно? Я уверен, что это не важно. Это завитушка, но на таких завитушках, микро и макро, построен весь его текст.

Так Меир Шалев, относящий себя сам, скорее, к традиции европейских романистов-рассказчиков, и никак не к модернистам, чей нарратив открывается только тем, кто умеет вовремя распознать цитату и решить уравнение с тремя неизвестными предшественниками, оказывается рядом с Джойсом и Элиотом. И именно этим последним он кажет свою облепленную сентиментальным сахаром фигу, потому что в отличие от них он бескомпромиссно и обманчиво доступен, как мультфильм про Симпсонов.
7 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-03-20 12:29
Subject: (без теми)
Security: Public
Я много лет здесь не был. Изменился фасад.
Объясните мне такое (если кто-то вообще видит эту запись):
Вот я докрутил в ленте до записи, в которой меня интересуют комментарии.
Вот я, недолго думая, нажал на иконку с цифрой под этой записью.
Вот мне показывают комментарии, я их читаю, пишу.
Вот теперь я хочу обратно в ленту, где я был.
Вместо этого от кнопки "бэк" вся эта хренотень возвращается в эфемерное начало, и ленту надо разматывать опять до того же места (т.е. итеративно подгружать "контэнт" большими порциями, втыкая по дороге в выразительные колёсики), и прыгнуть никуда не возможно. Обычно чтение "ленты друзей" у меня таким образом заканчивается первым постом, в котором я почитал комменты.

Я что-то не понял? Нормальные люди не читают ленту таким образом? А каким читают? Всегда открывают комменты в отдельном табе? Или это можно выставить в настройках? Или можно, но за это надо "платный акаунт"?

Мне кажется, что я уже раньше начинал из-за этого самых интересных усеров переносить арэсэсами в ридер. Но не триста ж человек. И зачем тогда всё это?!

Отправить в afuchs.
3 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






browse
my journal
липня 2016