Ви дивитеся afuchs

Consecutio temporum
à mi-voix, au crépuscule

Алексей Фукс
Date: 2014-04-05 23:25
Subject: Correspondences
Security: Public
Cortázar writes a letter to Felisberto Hérnandez, who is long dead by then, about those occasions when they were very close to meeting, as it later turned out, but never met, never knew anything about each other, about their proximity not only in time and space, but in their work etc. It's a beautiful letter, and in the end Cortázar quotes Hérnandez himself:

Yo he deseado no mover más los recuerdos y he preferido que ellos durmieran, pero ellos han soñado.
I wished to stop stirring up memories, I preferred to let them sleep, but they had dreams.
(in my transmogrification)

It seems like a curious complaint coming from a person whose Spanish reading experience consists of one story by Hérnandez and the said letter exclusively, but here is a Russian translation of this quote by the venerable Boris Dubin:

"Я не хотел тревожить воспоминания и предпочел бы, чтобы они мирно спали, но что делать, если они снятся?"

Hérnandez uses a remarkable inversion of the dreamer and the dream, the interpreter and the interpreted, the remembering and the remembered -- it's the memories who are dreaming, and their dreams disturb the narrator. Dubin kills this inversion and I shudder thinking what else he killed during delivery. The letter I read is a massacre. It is a good thing -- gives you confidence, because if your knowledge of Spanish disappoints you, the Dubin version shows you you are still much better off reading the original.

The inversion made me think of Stephanie Vaughn, a frugal writer, who has only published one short story collection as far as I know and is working on a novel according to Tobias Wolff, who read her story "Dog Heaven" on The New Yorker Fiction Podcast. The story begins thus:

Every so often that dead dog dreams me up again. It's twenty-five years later.

It's a good story, and I find Cortázar's point well taken. Proximity in fiction is a trump that beats space and time.

I was quite content with myself when I understood what Hunter S. Thompson's famous lines about the 60's from "Fear and Loathing..." reminded me of. Here's the reminder and the reminded:

IT seems like a lifetime, or at least a Main Era — the kind of peak that never comes again. San Francisco in the middle sixties was a very special time and place to be a part of. Maybe it meant something. Maybe not, in the long run... but no explanation, no mix of words or music or memories can touch that sense of knowing that you were there and alive in that corner of time and the world. Whatever it meant...

There was madness in any direction, at any hour. You could strike sparks anywhere. There was a fantastic universal sense that whatever we were doing was right, that we were winning...

And that, I think, was the handle — that sense of inevitable victory over the forces of Old and Evil. Not in any mean or military sense; we didn't need that. Our energy would simply PREVAIL. There was no point in fighting — on our side or theirs. We had all the momentum; we were riding the crest of a high and beautiful wave...

So now, less than five years later, you can go up on a steep hill in Las Vegas and look West, and with the right kind of eyes you can almost see the high water mark — that place where the wave finally broke, and rolled back.

Hunter S. Thompson, Fear and Loathing in Las Vegas (somewhat abridged)

AND as I sat there brooding on the old, unknown world, I thought of Gatsby’s wonder when he first picked out the green light at the end of Daisy’s dock. He had come a long way to this blue lawn, and his dream must have seemed so close that he could hardly fail to grasp it. He did not know that it was already behind him, somewhere back in that vast obscurity beyond the city, where the dark fields of the republic rolled on under the night.

Gatsby believed in the green light, the orgastic future that year by year recedes before us. It eluded us then, but that’s no matter — to-morrow we will run faster, stretch out our arms farther. . . . And one fine morning ——

So we beat on, boats against the current, borne back ceaselessly into the past.

Francis S. Fitzgerald, The Great Gatsby

However, it seems common knowledge that Hunter Thompson was obsessed with The Great Gatsby to the point of reproducing it repeatedly on his typewriter to get into the rhythm of FF's prose.

So I am not as content with myself and am pushed to looking for proximity where there is little of it, e.g.:

Nun fehlte es ihm aus Mangel des Flötenspielers an einer Stimmensammlung und an irgend einer auch nur kleinsten Minorität weil die Majorität selber (er) nur 1 Mann stark war, welches wenn nicht die kleinste -- denn oft ist gar kein Mann beim Stimmen -- keine beträchtliche ist.

The flautist being absent, he was missing votes (=voices) as well as any minority, even a very small one, for the majority itself (or himself) was only one man strong, which if not the smallest one (as at times there is not even one man to give his voice), still wasn't substantial.

Jean Paul (Flegeljahre, 1803) plays here with the meaning of voice (vote vs. musical part), and I am reminded of Mayakovsky. But then making my way through the thicket of Jean Paul's prose I am reminded of many things.

If you, gentle reader, got as far as this, here is a prize poem by Greg Williamson.
Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2014-01-18 10:03
Subject: Inkongruente Gegenstücke
Security: Public
На третьем этаже женщина, озабоченная перспективой смены редакционной среды, которая кажется тем более внезапной, чем дольше о ней говорят, поясняет свою позицию, покрываясь неровными розовыми пятнами, запинаясь и пытаясь куснуть себя за подбородок. Её левая рука тщательно трёт стол мышкой, и, говоря "нам всем сначала будет казаться, что обе руки - левые", я намеренно поправляюсь: "в твоём случае, конечно, правые". Мускулатура лица сначала расслабляется, потом образует улыбку. Перед нами на экране дерматомиозит. Женщина поясняет, что она правша, но иногда перекладывает мышь в левую, показывает правое запястье, волнообразно изображает ежедневные ноющие боли.

На другом этаже в соседней комнате часом позже другая женщина, немного задержавшаяся, как и я, на глазах оседает в кресло и отчасти на стол. Её соседи покинули здание, она рассматривает левый верхний угол монитора, правая кисть неподвижно лежит на мышке слева от клавиатуры. Я в пальто и на ходу желаю ей всего хорошего, приостанавливаюсь, приподнимаю левую бровь и угол рта, мы оба смотрим на вектор её правого предплечья. "Мне просто скучно," - говорит она. Отвечая, я исчезаю из поля её зрения.

В трудах Иммануила Канта, изданных в Германии в 1900-м году, особо интересными кажутся: альтернативная нумерация страниц, восходящая к безвременно скончавшемуся редактору и удержанная на наружных полях, сложные диаграммы в тексте, не разрывающие, однако, нумерацию строк (на внутренних полях), и, конечно, отсутствующие в уникоде символы, например, райхсталер, а также странные знаки сносок в письмах, вроде слегка наклонной буквы F. Два вида фрактуры, один из которых редакция несправедливо называет швабахером.

В берлинских омнибусах воздух на верхнем этаже напоминает испорченный холодец.
10 Comments | Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-12-22 15:43
Subject: Роман с ключами
Security: Public
Music:Ольга Форш и Лиля Брик "Иду красивый, двадцатидвухпалый"
Tags:сенегальский вторник
Неоготическому зданию факультета во время рейда союзников 27-го ноября 44-го года снесло крышу, и в пролом встроили несколько чужеродный элемент примитивной формы для поддержания жизненной функции, но здание осталось навсегда контуженным. Люди искали вход, а находили выход, и наоборот, и большие противопожарные двери били всех единообразно по рылу обманчиво тонким слоем стекла или расцарапанной студентами стальной поверхностью. В тупичках размещались мятые шпинты и глупые доски объявлений.

Начальником работал крепкий человек из баварских крестьян, косоглазый, но очень прямолинейный. Он вёл дела, как ведут хозяйство. Это благотворно сказывалось на делах и на людях. Он был очевидно силён в мускулах и, когда он шёл с бумагой по коридору, было ясно, что если зачитается, то противопожарная дверь не будет помехой. Он повесил на доску объявлений бумагу, в которой значилось: "Примите к сведению: рукописная поправки в размещённых здесь объявлениях силы не имеют." Я поправил слово "рукописная" от руки, стараясь нарушить почерк и никогда больше не вступал в диалог с надписями на стенах.

В комнатах, врезанных в инородный посттравматический куб, сидели по двое, друг напротив друга. Напротив молодого преподавателя из Техаса сидел пожилой англичанин, белоснежно седой, усатый, парфюмированный, благообразный. На стене у техасца, за его спиной, развешаны были вырезки из американских газет, отсылки к поп-культуре и политике, на столе лежали пёстрые газеты и сериалы, словарь китайского. Англичанин сидел на фоне генеалогического древа и колониальных артефактов. Они очень уважали друг друга и были в лучших дружеских отношениях. Техасец сидел и смотрел на гербы королевских фамилий, англичанин - на карты нефтяных скважин и истребительницу вампиров Баффи.

Неспокойная немолодая женщина сидела в кусте монстеры, чтобы пробраться к её компьютеру, нужен был мачете. Под сенью монстеры лежал коврик, очень старые кроссовки и книга Джона Ирвинга "The Cider House Rules". Эта женщина не могла решиться на фотографию для страницы факультета, убегала от фотоаппарата и пряталась в лианах, потом пришла сама и скорбно внесла фотографию в цвете, из-за обрезанного края которой выглядывали мужские кудри и рука, обнимавшая её за плечо.

Аспирантки занимались корпусами и сидели в наушниках, тихие и точные, как телефонистки, пока я лазил к ним под стол и тыкал провода. Они шуршали нейлоном, поводили коленями, одна круглыми, одна острыми, одна в домашних тапках, одна без. Профессор входил с ворохом, нарочито рассеянный и небритый, как дирижёр в женскую раздевалку. Я вылезал из-под стола, протискивался в дверной проём мимо неровной щетины, аспирантки докладывали на фоне пёстрых коробочек и записочек, я пропадал в лифте, голоса исчезали.

На первом этаже по стеночке двигался кельтолог запредельного возраста. У него была смешная фамилия, он знал языки. Каждую минуту он останавливался, ждал, пока его догонит что-то нематериальное, сильно отставшее, заговаривал со мной по-русски, рассказывал о конференции в Москве в 65-ом, его тогда выперли в Киев вместе с коллегами и женой, он переходил на украинский. Я встретил его в автобусе, он обрадовался, дал мне что-то пожать, назвал "герр Кнуст".

Пожилая женщина в платье из пёстренького ситца, с буклями и вязаными салфетками, писала толстые книги про интертекст и сочинения корифеев американского постмодерна. На её клавиатуре цветными наклейками были помечены буквы, составлявшие пароль. Она пользовалась общим счётом факультета, пароль отличался от шестибуквенного логина одним дополнительным астериском, заклеенным на пожелтевшей клавише красным кружком. Её секретарша пользовалась электрической печатной машинкой, из которой лезли маленькие картонки с записочками. На прощанье она заправила для меня в машинку почтовую открытку с букетиком и колокольчиками.

Преподавательница из Новой Зеландии, запутавшись в выпадающих меню, говорила: "Я понимаю, как вы это делаете. Вот если мне дать еду, я смогу её приготовить, не зная рецепта." Она принесла лэптоп своего престарелого мужа, попросила помочь, потом пришёл муж, благодарил, совал деньги. Он забыл пароль к почтовому ящику.

Компьютер с адресом на .63 вдруг стал гадить соседним учреждениям и самопроизвольно скачивать куда-то гигабайты незатейливой порнографии. Мы врывались во все кабинеты, пользовались общими ключами, про нас говорили: "они что-то сделали с моим десктопом", но только через недели я один вошёл в каморку с англосаксонской поэзией, отрезанную чужеродным кубом от родной неоготики, и в полумраке сдувал пыль с усохших томов, пока компьютер, отвыкший от человека, порочно светил выпуклой трубкой и шуршал дисками, ожидая наказания.

Разнородная толпа студентов и аспирантов со сложной и изменчивой иерархией в просторном кабинете, наполненном предметами и бумагами, потерявшими смысл, но оставшимися лежать после завершения дипломной работы очередного члена группы, пожимая плечами на любой вопрос, обращённый к ним или к кому-нибудь другому, по-разному занималась огромным проектом, связанным с темой тюремных пыток в англоязычной литературе разных периодов.

Громогласно смеялся в прямоугольных коридорах профессор-пожарник, тихо и ровно ходил профессор-полковник, поверх шума широкого ручья в большие неоготические окна вползал и всё пожирал тяжёлый безобразный запах студенческой столовой.
1 Comment | Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-10-11 12:30
Subject: чего мне станет недоставать
Security: Public
В магазине Bücherhalle в доме 154, следующем, как ни странно, за домом 155 по той же улице, в каковом последнем доме провели незабываемые берлинские годы Игги Поп (кто?) и Девид Боуи, я купил в первое моё посещение книгу Мишеля Бютора "Degrés".

Я её купил по двум причинам:
а) Саррот и Робб-Грийе грызлись и добивались треугольника.
б) Я слаб на передок, когда речь идёт об изданиях Gallimard/nrf.

Издания Галлимар/nrf отличаются прекрасным строгим стилем - одинаковые тонированные мягкие обложки, где в тонкой чёрной и чуть меньшей двойной красной рамке капителью, римским шрифтом написаны имя автора (чёрным), название произведения (красным, крупно), жанр (roman, мелко), ниже - логотип nrf, ещё ниже - Gallimard.
У меня есть, скажем ещё две книги в таком же издании, одна 1983, другая 2007 года. Мишель Бютор издан в 1960. Обложки всех трёх книг в плане оформления совершенно идентичны.

- Издание не обрезано. Раньше книги издавали неразрезанными, потому что приличные люди отдавали их сразу переплётчику, чтобы они подходили к мебельному гарнитуру, очевидно. В 1960-ом, похоже, на это уже нельзя было рассчитывать, книги разрезали, но страницы всё равно все разной величины, обрез сильно неровный.
- Сразу под обложкой написано чернильной ручкой: Wolfgang Kolneder, и потом не в строку: 1961. Один Вольфганг Кольнедер (странная австрийская фамилия для еврейского уха) был театральным режиссёром из Граца. Он ходил в Европейскую Школу в Люксембурге, потом жил в Берлине (с семидесятых) и умер внезапно в 2010-ом. Мне кажется, что нахождение принадлежавшей ему восемнадцатилетнему французской книги в 2013-ом в большом берлинском букинистическом вполне вероятно. Тем более, что состояние книги указывает на то, что она много лет простояла на полке закрытой: бумага равномерно пожелтела по краям, к печатной части страницы желтизна подходит крутым градиентом, внутренняя часть страницы девственно бежевая, без букашек, козявок, ресниц, крови и собачьих ушей. Книга, надо сказать, чудовищно скучная, но это детали.
- Далее, книга сообщает, что издательство находится на улице Себастьяна Боттена, 5, а википедия добавляет, что в 2011 году бóльшая часть этой улицы (номера 1-7) переименована в ул. Гастона Галлимара, основателя издательства, по поводу 100-летия последнего, хотя оно находится на этой улице только с 1929-го.
- Далее даются следующие сведения: первые 25 экземпляров оригинального издания напечатаны на голландской веленевой бумаге производства фирмы van Gelder Papier, из которых пять последних изъяты из продажи и обозначены латинскими буквами А-Е. Ещё восемьдесят экземпляров напечатаны на веленевой бумаге из чистого льна (?) фирмы Лафюма-Наварр и пять из них изьяты из продажи и помечены латинскими буквами F-J.
- Перепечатка книги запрещена во всех странах, включая Рюсси (?).
- Печать закончена в типографии Флош (170 000 экземпляров в день в 2013-ом!) в городе Майенн (в данный момент по адресу авеню Гутенберг 778, тел. 02 43 03 91 28) 8-го января 1960 года, номер издания 7261, 1-ый триместр 1960, код (?) 4308.
- На последней странице карандашом написано: 7.50 (зачёркнуто), 3.50 (зачёркнуто), 1.50. Ниже: ЕА LdV 242. Ниже: 126. Ниже: 111 (зачёркнуто).
- На задней обложке над рамкой с беспомощной рецензией стоит в ромбике буква Н.
- Справа от рамки, чуть ниже середины, стоит маленький штампик из двух концентрических кружков, блёклыми чёрными чернилами, внешний кружок в диаметре чуть меньше карандаша.
- Под рамкой стоит цена в новых франках, введённых в оборот в 1960-ом: 12,50 NF + t.l. (taxe locale?), ниже цена в старых франках: 1.250 fr.

Сама книга чудовищно скучная. Она, похоже, о невозможности написать роман. Я пока прочитал две трети. Корешок равномерно трескался, но примерно на половине почему-то трескаться перестал, поэтому полкорешка (MIC BUT DEG nr GALLI) красиво бежево, а полкорешка (HEL OR RÉS f MARD) красиво зачитаны.

В молодости я бы от такой книжки рассвирипел и читал бы её в ярости до последней страницы, а потом бросил бы, не дочитав до конца. Так я поступил в девятнадцать лет с "Тропиком козерога".

С другой стороны меня постигло озарение. В силу указанных в начале поста данных о переплётывании, рамка на строгих изданиях Галлимара имеет, похоже, функциональное значение: она строго соответствует печатной части страницы, т.е. может быть использована в качестве ориентира для обрезывания.
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-09-26 10:24
Subject: романтика
Security: Public
На оранжевой мусорной машине, рядом с клоакой, непокорный неумолимой механике, шумно жующей жёсткие отходы, висит за шею серый от грязи, обмякший от непогоды муми-тролль. От самой макушки и до сочного аморфного рыла его голову покрывают гроздья ключей с пёстрыми брелоками - очевидно, находки мусорщиков или погадки мусоровоза.

Возможно, это ключи от тех замков, которые висят похожими гроздьями на оградах мостов, железнодорожных и которые над водой, в европейских городах.

Оранжевые рабочие умеют смотреть. Они тянут за собой, толкают вспять громкие вонючие ёмкости, и глядят на прохожих загадочно вглубь; если прохожий вздрогнет, то шофёр нажмёт на зелёную кнопку под сиденьем, и в цветной жиже, в недрах мусоровоза, скрипнет дверца, и потянет садом, блеснёт полированный стол, зелёный абажур, вязанье крючком, Ленин с подстаканником, хоббит в майке, ковёр и пылесос, пионерская форма, пёстрая лента, транспортир и затерянный мир, крахмальный манжетик, оловянный солдатик и маленький вращающийся дубик в двух разных ракурсах, застучат колёса и понесёт поджаренной корочкой.

Но прохожий не дрогнет, и, закачавшись, под звон ключей и хруст отбросов, пожилая мокрая сиська муми-тролля поедет к соседней беседке с контейнерами.

Так в одном кине стоял и смотрел Роберт де Ниро на мусоровоз, а потом, к изумлению публики, исчез совсем (vide infra emendationem in commentariis). Так что это нередкий символ, мусоровоз, хотя они разные бывают.

[The blue bus is calling us... The blue bus is calling us... Driver, where are you taking us?]

Медленно минуты уплывают вдаль,
Встречи с ними ты уже не жди,
И хотя нам прошлого немного жаль,
Лучшее конечно впереди.

Скатертью, скатертью дальний путь стелется
И упирается прямо в небосклон.
Каждому, каждому в лучшее верится,
Катится, катится голубой вагон.

Может мы обидели кого-то зря,
Календарь закроет этот лист,
К новым приключениям спешим, друзья,
Эй, прибавь-ка ходу, машинист.

Голубой вагон бежит-качается,
Скорый поезд набирает ход.
Ну зачем же этот день кончается,
Пусть бы он тянулся целый год.

Постой, паpовоз, не стучите, колеса,
Кондуктоp, нажми на тоpмоза.
Я к маменьке pодной с последним пpиветом
Спешу показаться на глаза.

Не жди меня, мама, хоpошего сына.
Твой сын не такой, как был вчеpа.
Меня засосала опасная тpясина,
И жизнь моя - вечная игpа.

Постой, паpовоз, не стучите, колеса.
Есть время взглянуть судьбе в глаза.
Пока еще не поздно нам сделать остановку,
Кондуктоp, нажми на тоpмоза.
13 Comments | Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-09-24 11:50
Subject: бытовое
Security: Public
Music:Синий Платончик "Тошненько мне"
На выходе из пассажа всё время разный бомж учтиво открывает дверь, никак не выказывая надежды на подаяние.

На другой стороне дороги - два пожилых. Пока один сидит на уступчике, погружённый в скепсис, второй выдвигается в мою сторону и, приветливо распространив импозантный запах, осмеливается спросить, имеет ли он дело с курильщиком. Я отрицателен. Вопрошающий переспрашивает, наблюдая покачивание 16-ти рулонов туалетной бумаги в моих руках. Я снова отрицателен, рулоны обнаруживают вектор движения за рамки системы, резко обозначенной вместительным запахом бомжа, скептик с уступки смотрит строго из-под лобовых складок.

На одном из недалёких углов - некое учреждение, в котором находятся зависимые. Это сначала кажется квартирой, но в окнах в полумраке сидят бездвижные силуэты и ведут бессмысленные споры незнакомых людей на фоне странной мебели, нагруженной непонятными предметами в нерабочем состоянии, в других окнах - неадекватное количество старых стиральных машин и электроплиток в рабочем состоянии, а в крайнем окне весной стоял человек в майке-алкоголичке и трениках, и обрубком взгляда наблюдал наружу. На его левом запястье в солнечные дни синели неровные буквы "ЗЛО". В хорошую погоду человек совершал рептильный заброс конечности на подоконник и выбирался в улицу, где стоял ровнее, не отпуская подоконник. С тех пор он поправился, и лето провёл в светло-коричневом пиджаке, который можно охарактеризовать как захаращенный, и в шумном обществе двух разнополых субъектов. Женский субъект со сдутым лицом, изгвазданным в макияже, и флюоресцентных майках из неровного трикотажа с пикантной сеточкой всегда как-то сопряжён с сутулым мужским субъектом в джинсовой курточке неродного жёлто-серого цвета и гладко причёсанным веником на буйной голове, но они стараются держаться по разные стороны улицы, хотя какая-то сила всё время влечёт их друг к другу, и поэтому они беспрестанно переходят дорогу. Излечившийся человек в пиджаке, приостановившись, прислушивается к их непрерывному спору, и, когда ему кажется, что возник консенсус и план действий ясен, решительно шагает вперёд, но скоро сбивается с пути, теряет из виду подвижные ориентиры и снова смущённо прислушивается.
5 Comments | Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-09-23 23:41
Subject: с базара
Security: Public
Хайлайтс с турецкого базара у здания фирмы "Лангеншайдт":

- продавец, кричащий про свои апельсины, что "витамин цэ" и что он даёт гарантию на грипп в течение 9 месяцев;
- продавщица зелени кричит относительно по-русски "кындза, патрушка, щевель!" внося некоторую гармонию в неблагозвучные русские гласные;
- два энергичных пенсионера, один делает ленинский жест рукой, на которую повешена гигантская радужная кошёлка и громко говорит "ну значит наша главная цель капуста и кабачки";
- "это не ваш ребёнок?" (нет)
- летательный аппарат с длинной ручкой в заду за 4 евро (вместо пяти), оказывается, мерзейшим образом звякает каждые 360 градусов своих микроскопических колёсиков;
- унылый усач с капустой меланхолично наблюдает мои метания, дождавшись же, не взвешивает, а показывает пальцем на табличку и говорит, что величина не важна (по-немецки это звучит коротко: "штюк!"), и принимает деньги с видом разочаровавшегося в людях пророка;
- на вид пышущие здоровьем яблоки, ананасы, авокадо и др. иногда оказываются изнутри полными туберкул, кист и гнилостных выделений; чтобы поддерживать такой их вид, несомненно необходим пакт с дьяволом;
- если я не куплю четыре больших огурца (ну всё, бери, давай, один евро), продавец все те огурцы из этих четырёх, которые я не куплю, выбросит в помои;
- три мужчины и мальчик решительно покупают ВСЕ бананы с одного лотка; продавцы бананов с соседних лотков делают ставки касательно общего веса; бананы выглядят так, как будто уже вечером их будет физически невозможно есть;
- пока мне взвешивают какие-то овощи, невидимый продавцу ребёнок (мой) пристраивается к горе больших и дорогих зелёных стручков и стаскивая стручок за стручком с прилавка, вбрасывает их в неопрятную дыру в материи, которой обтянут лоток; я вижу, как они падают в густую лужу под прилавком; ребёнок после каждого броска внимательно заглядывает в дыру и никак не может прийти к окончательному выводу относительно сути своего эксперимента;
- вообще, обход базара с ребёнком, которого продавцы, как правило, не видят, это милая забава; особенный интерес представляет отражение моего поведения перед лотком на лицах продавцов, наблюдающих мои скачки и выкрики;
- молодой продавец, увлёкшийся нарезанием грязных персиков и выставлением их для пробы на фрагмент картона; отличить этот фрагмент от того, который покупатели выбрали для отплёвывания не понравившихся частей, со временем становится невозможно;
- молодой работник будки "Фалафель Дженин" в красной футболке с изображением контура государства Израиль, включая Газу, западный берег и Голанские высоты, и Дженином как единственным элементом внутри контура (кажется, вместо Иерусалима), очень долго и деятельно пытается понять, как запаковать одну порцию хумуса и восемь шариков фалафеля, пользуясь наименьшим количеством упаковочного материала; его коллега щедрым и неожиданным жестом вкладывает в хумус раскидистую ветвь душистой мяты.
13 Comments | Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-08-30 22:12
Subject: испод подушки
Security: Public
Music:Мысли Гераклита о Гераклите
Как потребителя книгопечатной продукции меня приводят в ступор
а) романы и повести писателей, известных мне по сборникам рассказов;
б) мемуары и автобиографии писателей, известных мне по романам и повестям, особенно объёмные/концептуальные;
в) пьесы.

Взгляд на литературу через кирпич (по Джеймсу Инкандензе).

Стихи писателей прозы меня не приводят в ступор совсем, а воспринимаются, как побочный шум или грязь на полях. Проза поэтов стихов же похожа на то, что внимательный читатель способен прочитать на занавесках. Но это маргинально.
1 Comment | Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-08-26 18:10
Subject: Что случится на её веку (I am how-things-turn-out)
Security: Public
Music:Ишка Гутмозгер "Майне комкес хаст гегессен"
Tags:где нарисовано
Рассказ Ф.С.Фитцджеральда "Хрустальная чаша" (The Cut-Glass Bowl, 1920), кажется, занимает промежуточную позицию (по крайней мере, делает вид, что занимает) между жутким хоррором девятнадцатого (с перехлёстом) века, построенным вокруг несущего зло объекта¹ и модернизмом двадцатого, который я по простоте, незнанию и нежеланию не смогу охарактеризовать. По крайней мере, объект, заряженный в позапрошлом веке лучами ненависти потусторонних и пограничных сущностей, нечисти и успоших, становится теперь эмоциональным центром повествования, вместилищем и символом внутренних переживаний личности.

И отэто я, напочитав всё это, ловлю далёкий отголосок известного стихотворения "Raven" (1845), да так успешно, что способен вчитать в приведённые ниже куски текста как знакомые хореи целыми пачками, так и вообще просто интерпретацию и переложение всей вороньей фабулы в прозу 20-ого века.

Вот три куска из последнего, так сказать, нарративного акта, для самовнушения:

...the insidious contest that had gone on in sudden surges and long, listless interludes between Evylyn and this cold, malignant thing of beauty, a gift of enmity from a man whose face she had long since forgotten. With its massive, brooding passivity it lay there in the centre of her house as it had lain for years, throwing out the ice-like beams of a thousand eyes, perverse glitterings merging each into each, never aging, never changing.


“You see, I am fate,” it shouted, “and stronger than your puny plans; and I am how-things-turn-out and I am different from your little dreams, and I am the flight of time and the end of beauty and unfulfilled desire; all the accidents and imperceptions and the little minutes that shape the crucial hours are mine. I am the exception that proves no rules, the limits of your control, the condiment in the dish of life.”


And all over the moonlit sidewalk around the still, black form, hundreds of prisms and cubes and splinters of glass reflected the light in little gleams of blue, and black edged with yellow, and yellow, and crimson edged with black.

И вот ещё кусок "Ворона", чтоб было понятно, хотя там надо перьев надёргать по всему тексту, чтоб интересненько вышло.

And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,
And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted - nevermore!

¹ Ср. "The Monkey's Paw", W.W.Jacobs (190х), "La Venus d'Ille", Prosper Merimée (183х).

Аппендикс: чтиво.
Post A Comment | Share | Посилання

Алексей Фукс
Date: 2013-07-30 23:37
Subject: мнемохронология или мозги дитяти
Security: Public
Иногда меня одолевает иллюзия проникновения в тайны высшей мозговой деятельности на основе наблюдений за растущим мозгом ребёнка, которого [нрзб] оставил[нрзб] отчасти на мой произвол.

Ребёнку скоро два года, и он, развивая речь, постепенно проигрывает в борьбе с необходимостью уложить окружающую взвесь времени и пространства в нарратив.

(У меня) получается следующее:
- Способность размечать ситуативный контекст разнообразными ярлыками - первична. Мир поначалу складывается в кучки вещей и событий, объединённых произвольно обобщёнными чертами, с постепенным повышением практичности обобщения. Ребёнок, кажется, сначала не способен рассказать, что он ел сегодня на обед, или где гулял утром; он одновременно вспоминает все свои любимые места прогулок и блюда, людей, с которыми когда-либо общался за столом, и с кем катался на горке, красивые палочки и где какают собаки, какого цвета матерчатый слюнявчик, а какого пластиковый, и массу других вещей, вполне уместных для упоминания в ситуациях, являющихся явными и актуальными вариациями той, о которой сейчас спрашивают. Это понятно: совершенно неважно, чем ты утолил голод сегодня или позавчера; гораздо важнее, например, что можно есть, а что совсем нельзя. Цвет слюнявчика будет упразднён на следующем этапе.
- Внесение хронологии, т.е. попытка нанесения временных ярлыков на воспоминания, совсем не тривиально и требует каких-то сложных когнитивных умений. Эта способность развивается долгие годы и часто даёт сбои.

Поэтому я думаю, что частые объединения похожих ситуаций в одну, "нарушенные" воспоминания, о которых нам часто говорят участники или свидетели тех или иных событий, из которых наши мозги, по всей видимости, сфабриковали коллаж, эти "объединения" - это совсем не объединения, а наоборот упразднения этого хронологического слоя, возвращение к формату, свободному от нарративной функции по тем или иным причинам: возможно, он выпал из памяти первым, а возможно, речь идёт о ранних воспоминаниях, когда он вообще отсутствовал или был ещё очень слабым.

Возможно, и дежавю, единственное известное мне объяснение которого связано с невозможностью вспомнить и вложением актуального восприятия в заданный шаблон (Фрейд), на самом деле - проявление более первичного механизма анализа и разметки информации в памяти.

Наверно, это тривиальные данные для людей, знакомых с психологией (детей) и когнитивными процессами. Пусть они зайдут и скажут, что надо.

Кстати, похоже, что это напрямую связано с освоением языка, т.к. ребёнок вникает в семантику, исходя из ситуаций, не понимая иерархий и классификаций, заполняя пространство между верхом иерархии и простым повторением (т.е. сделав вершиной вообще всё): ситуации, в которых было услышано слово, накладываются одна на другую, постепенно сходясь на конкретных понятиях, действиях и т.п. Хронология здесь ни к чему, хотя, конечно, следует (отдельно?) разобрать вопрос употребления слов "завтра", "вчера" и т.п.
15 Comments | Post A Comment | Share | Посилання

my journal
квітня 2014