?

Log in

Consecutio temporum
à mi-voix, au crépuscule

Алексей Фукс
Date: 2016-09-16 23:00
Subject: Счётчик Гейгера
Security: Public
Когда мне было около девятнадцати лет, уже после того, как бывший и невежливый советский офицер с чёрной бородою заругал меня за негодность и выгнал из кабинета, я устроился на несколько часов работать охранником. Я сначала думал, что мне дадут огнестрельное оружие.

Все, кого приняли на должность, приехали на общественном транспорте в штатском в лысоватый лесок, где пожилые беспокойные хмыри не глядя раздавали из мусорных мешков голубые рубашки с каким-то суровым символом. Потом мы сели в угарные белые фургоны, и нас стали оперативно разгружать по одному на хайфские перекрёстки, по которым должен был проследовать марафон.

Я оказался в очень милом месте, на горе, у скверика с качелькой под соснами и казуаринами, и остался там стоять. Мне не нужно было ничего из того, чего у меня не было (пистолета, рации, еды, воды, книг, кассет, блокнота, напарника, нужника). Мимо проходили, не особенно бычась, городские жители. Инструктажа касательно того, что делать, если в ходе марафона возникнет на моём перекрёстке кризисная ситуация, я не получил. Маленькие улицы, выходящие на перекрёсток, хмыри загодя перегородили парапетом. Через какое-то время я наловчился грозить пальцем возмущённым водителям.

Я жил тогда в душном пригороде под горой и по будним дням ездил на автобусе в кампус.

Теперь я не знал, где я. Мне было вольно и прохладно. Была, верно, весна. За сквериком домá прятались в зеленой хвое, как иностранные старые книги или ступени. В голубой рубашке было больше воздуха, чем меня. Пустая улица, на которой должен был состояться марафон, начиналась недалеко слева низким горизонтом и долго спускалась в суетливую солнечную даль.

Я стоял примерно четыре часа.

Марафон появился из-за горизонта и убежал вниз, побрызгивая людьми. Когда он совсем иссяк, поехали туда-сюда сонные мигалки, небо стало, как потная рубашка, и я соскучился и решил тоже пойти по улице вниз. Тут снова приехал фургон, в котором за рулём сидел унылый хмырь, а в кузове все места были заняты жизнерадостными людьми в рубашках, как я. Они пели арабские песни, подмигивали и помогли мне разместиться с ними в фургоне, чтобы я не шёл по улице, как брошенный. Хмырь стал дёргаться и совать голову в своё окно, за ним в окне улица поехала слева наверх, потом ненадолго назад, потом посыпались оранжевые фонари, и я вышел на шоссе, с которого можно было добраться до моей слободки.

Через несколько лет этот перекрёсток совсем исчез в привычном городе. Я знал названия всех улиц, лестницы, по которым можно было спуститься от скверика в грязный приморский район, прогулочные и закусочные в четырёх минутах ходьбы за асфальтовый горизонт, чахлые кустики на островках безопасности, цветочные горшки и битые вывески до самого того поворота, где кончился марафон, и дальше. Вероятно, я курил траву и блевал в скверике под казуаринами. Перекрёсток осел в контекст и стал текстурой.

Здесь и на невидимых вам полях есть детали, которых я не помнил двадцать лет. Я не помнил, например, первый фургон со студентами, водитель которого сказал мне, что мест нет, и уехал, гаркая в рацию, после чего меня неожиданно забрала машина с деревенскими арабами. Я не помнил лесок и распределение, качельку-петушок и общественный туалет, у которого я стоял, кто меня устроил, и как со мной расплатились (одноклассник принёс от знакомого хмыря чек). Это во-первых.

Во-вторых, я давно забыл, как попасть на этот перекрёсток. Это я понял раньше, чем записал всё это. Я нашёл бы его теперь, как нахожу адреса в незнакомом городе. За последние четырнадцать лет я провёл в Хайфе в общей сложности несколько часов. То, что делало из неё одно целое, разлезлось и пропало. Она стала, как рубашка, разодранная на тряпки. На одной из тряпок ещё видно петельки, где-то шов не то от рукава, не то воротник, даже пуговица одна была какое-то время, но как она была скроена, кто её вообще носил, кто её купил, и кому? Уже некому поспорить: нет, это мама в Обухове для зятя взяла, была ещё такая жёлтая, потом подарили её кому-то.

В этой тишине, как неустойчивая материя, незаметно для наблюдателя распадается привычная текстура, и возникает устойчивая суть прошлого: дерево, освобождённое от леса. Вся кондовая, недвижная суть, освобождённая от навязанной ей разгадки.
11 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-09-05 19:52
Subject: Разнорабочие
Security: Public
Tags:окороти поезд
Проходя мимо печально известной церкви Двенадцати Апостолов, думал о волынках и каштанах, но отвлёкся, услышав знакомый с детства звук: кто-то кидает резиновый мяч с силой о тротуар и ловит его снова.

Там, однако, откуда происходил знакомый звук, обнаружился тяжеленный мужик, зарытый по пояс в землю. В обеих руках он держал резиновый молот и разравнивал им уложенные в тротуар плиты. Пока я проходил мимо, мужик вылез из под тротуара и стал сыпать в ямку песочек. Между двух столбов, с которых за ним смотрели строгие партийные функционеры, привязана была резиночка. Я подумал, что покопается ещё чуть-чуть, и будет прыгать через резиночку, но улыбаться не стал, потому что у него была очень большая лопатка.

Несколько дней назад на одном светофоре Южного Зоосада стояли трое: дядя среднего возраста в тройке, молодая тётя в лёгкой офисной форме и какой-то вообще студент. Все потели, потому что день был жаркий, но признаваться в том, что им от такой погоды нехорошо, ни от кого в такой ситуации не требовалось. Дядя в тройке жестикулировал не по погоде, рассказывая о своих впечатлениях от внезапной встречи с дорожными рабочими. Вот, говорил он, кажется, именно это и есть настоящая работа. Хочется взять в руки лопату и рыть. Работать, с позволения сказать, телом! Такие и подобные вещи. Он щурился на солнце, облизывал пот и обращался, в основном, к тётеньке, хотя студент слушал завороженно, выгнув шею, чтобы следить за жестикуляцией из-за тётиного бюста. Тётя же о чём-то соображала, и лицо у неё было довольно суровое. Такими я бы и запомнил этих троих, но когда дядя закончил излияния, тётя сказала: "Я читала у одного философа, что мы все в воображении своём ведём другую жизнь, и у нас другая работа." "Вот как!" - сказал дядя, или: "Ух ты!" - или "Ну-ну...", а студент весь безмолвно вышел на проезжую часть. "Да," - продолжила тётя, - "и даже если мы поменяем профессию на вот эту вот другую, начнём работать и жить вот этой вот второй жизнью из нашего воображения, то у нас снова появится мнимая другая работа, почти сразу!" "Как интересно!" - сказал дядя в тройке, разводя руками, или: "Удивительно!" - или наоборот: "Этого следует ожидать!", а тётя немного округлила глаза, подняла руки до отказа, чтобы поправить шиньон, и из такого положения свирепо посмотрела на меня поверх дядиной лысины, потому что мне открылась её неухоженная подмышка. "Это механизм такой в мозгах," - объяснила она - "помогает справляться со старением и всякое такое." Тут студент так сделал руками, как будто он разводил для всех тяжёлый занавес, и они двинулись через дорогу, не меняя позы: дядя как бы ловил руками мяч, тётя придерживалась за шиньон и кивала мне колючей складчатой подмышкой, а студент с искривлённой шеей рассекал ладонями воображаемые шторы. Я стал думать: "Какими же они, интересно, себе тайные жизни сочинили?" Но так до сих пор не придумал ничего, потому что не умею про людей сочинять. Поэтому так они и идут через дорогу.

Для тех же, кто думает, что я как раз-таки всё это сочинил, могу добавить, что всё это было и случилось там, где не родился, но вырос известный берлинский фланёр Вальтер Беньямин, и даже посвятил этому месту эссе "Попрошайки и проститутки" (W. Benjamin, Stadt des Flaneurs, be.bra verlag, Berlin 2015), а с другой стороны дороги, через которую идут дядя, тётя и студент, расположено уютное кафе, где фельдъегеря обстоятельно едят за столиками картофельный салат с какой-то багровой слизью, и дорожные рабочие перекусывают булочками, вымазанными в сыром говяжьем фарше. Если доведётся вам побывать в наших краях, не преминьте написать мне комментарий или в личку.
3 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-09-04 21:14
Subject: VM / the spare swine -77 unannotated
Security: Public
Tags:-77
I am hereby making a public record of the day's past half, because I can.

1. An uneasy dream of which I have no recollection still wafted as I walked off my bed, awake; it left when I was operating the ticket machine in the U-Bahn.

2. A seemingly homeless Pole who I sat next to while waiting for my train, kept scorching a stub with a feeble lighter and spewing phonetic primitives in my direction: ava, ovo, eve! ava! ava! ava ovo! a o e i! Curiously, there was no smell of homelessness about him. When the train slid in he also rose but did not enter the train, and passed me as the door was splitting space between us, muttering to himself in Polish.

3. A.S.Byatt's longish short story about a gynaecologist impregnating an apparently homeless anaemic art student whom he then prevents from having an abortion. The ending almost moved me to tears as the train passed Zwickauer Damm. Next stop was the airport, and as I walked upstairs I judged the settled story rather melodramatic, and watched a woman in a short quasi-shapeless white cotton robe (the third in such garment since yesterday) struggle with her travel bag, like Jacob on the ladder. She had nice strong hips, double-white. I thought I could have been in a rock band as a youngster, having written a song called "Cotton panties"; I saw a ridiculous CD cover in my mind and the sense of shame for having recorded it that would have left me long ago. Then I saw people running up the stairs and joined them to catch the bus that they were imagining.

4. The airport was unremarkable and quick. There was a comely girl on high heels weeping silently in a way suggesting rather grief then parting, and a segment of a sprawling Jewish family who talked intermittently in Russian, Hebrew and some other language I could not place. At security the three grown men left the woman with three little children telling her to ajabo gworbo with some insistence which I wanted to look up later to identify the language, and did so without success. The weeping girl kept looking back past the sliding doors as if trying to conjure somebody up, but couldn't. When I set out to leave, she stopped crying, and swathes of pink dissolved on her cheeks into a nondescript airport face colour.

5. In the S-Bahn underpass at the ticket machines the line curves into curious shapes as everyone is awkwardly and mostly unsuccessfully helpful. The crowd collectively sends fingers that poke the screens and are withdrawn, corrupt fragments of German instructions are read aloud with various accents, hands paw around in the slot, cards and notes slide in and out of various openings. Missed trains pass overhead droning and bellowing. For a moment I have an impression of being a tiny metal chip in a cymatic experiment. My coins screech with sweat in my closed hand.

6. In the train I am joined by four young workmen as A.S.Byatt tries to lure me into a fascinating world of stones. A story about grief and disfigurement, fugue, maybe, disintegrates into lists of minerals and mouthfuls of geologic jargon. The workmen, sober, good-looking and very cheerful, juggle phrases in a Turkish dialect I don't understand, and rescue my attention from the stony dread of the book. They carry things: one has little pink trainers, one has a shiny water-tap with a great length of hose, one carries something like a portable guillotine, and one has exceedingly large red-haired hands and nothing to hold, and the hands rest like mammoth starfish on his knees.

7. As I walk through the area called "The Red Island" (formerly populated by obviously well-to-do socialites) past the kindergarten where I left and picked up my daughter daily a couple of years ago, I think (again) that I'd like to rent a flat there. In my mind I say daftly to a benevolent agent that the location has a special significance for me, and he tells me they have just the flat for me: from the balcony I can see the playground, and the historical public toilet, and the church, and the graveyard, only there is not much more to the flat than the balcony, you know, prices are up, flats in demand, The Red Island a desired location for a great many people.

8. In the interior of a new café appropriately called "Daddy" hipsterisms abound; I order an americano and proceed to sit in the back. It goes deeper than I thought. There is a young lightly bearded man typing on a Mac and a large woman sleeping on the couch in the back room, massive black boots sticking out into the door like a turnstile. I sit down near a loud pendulum clock and continue reading A.S.Byatt who is by now an unhappy mixture of George MacDonald and Oscar Wilde. The large woman removes herself from the couch, turns out to have a dark babushka and an apron on, and walks grudgingly towards the entrance between me and the mop bucket. They seem to have just opened, and yesterday's remains are still astir in the bucket. The plump black-haired counter girl brings me my coffee and retires; I hear her speak to the large woman. The clock tolls gently, just audibly over the sound of its own ticking. An austere gentleman in an open chequered shirt and blue jeans walks between me and the clock. He has a drooping white moustache and seems to be inspecting the floor. I have a lot of coffee to drink, and about 40 pages of A.S.Byatt. In the story, a woman who is gradually turning into a heap of geologic terms meets a stone-cutter at an urban graveyard and he takes her to Iceland, which enlivens the narrative quite a bit.

9. The pen I use to annotate Machado de Assis by scribbling awkwardly calligraphic quotations onto thin yellow paper then inserting the papers into the book between the pages where the author and the work I quote are alluded to, the pen I use for this is a very thin light-weight Japanese ballpoint pen that does just that: scribble (audibly). But the new Swiss ballpoint I received yesterday is heavy and slides silently over the paper. Will it prove conducive to my vicarious scribbling? How awkward can attempted calligraphy get? The book is rather bloated right now, but holds together well. I am about three quarters through, mostly French, but also Latin, Spanish, notably Greek, even Portuguese and a sprinkle of Hebrew.

10. After I have written this, in a bus between a park named after an influential German poet and dramatist
(I once saw a helicopter land onto the junction where I get into the bus)
a quotation from his work adorning a house nearby
(Rabbits scurry in a little square across the street, fenced off by basketball courts; there are also rats and squirrels; they, too, scurry ostensibly)
namely: "A free, thinking man will not remain wherever chance brought him to rest"
(His profile seems to oversee the dunking teenagers, to take interest in the homeless drunks dozing off a game of boules)
although, curiously, that is not the whole of it - he goes on to say "and when he remains there, he will have a reason, will have made a better choice", but that's the hidden part,
(The colonnade in the park, built in the late 18th century is chipped by bullets and has been brought piece by piece from the other side of town even before the Great War)
in a bus between that park and a U-Bahn bridge named after a German infantry general
(The bridge used to go straight through an apartment block when it was built, but then the houses were bombed and then the Soviets closed the line, and the bridge housed a Turkish market which was moved to another location when the wall fell)
I understood very clearly, to the point of vision, that life is not something that can be described or even expressed as a text
(We do often forget how much history had accumulated before photography was invented, any kind of photography)
but that life is text
(In the entrance of another large and prominent building, which is I believe otherwise deserted, a homeless person lives invisibly behind piles and piles of deep blue bin bags filled with what exactly?)
which sounds as daft as anything does after visions cede to sobriety, but when I got off the bus
(It is tempting to construct a metaphor with the aim of describing the perennial movement of scaffolding along rows of houses, something involving framing and time lapse)
I found myself wandering in a forest of footnotes, variant readings and scraps of what appeared to be annotations but wasn't anchored, had no reference, was written in no language.
(Almost immediately I took this picture
)
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-07-31 14:27
Subject: хрупкая скорлупка
Security: Public
Насколько субъективны те "переклички" (кто-то в ЖЖ это так называл, прошу прощения, что не помню), которые мне кажутся явными в стихах?

Один едва знакомый художник говорил мне, что его совсем не удивляют т.н. "эквидистантные коды" в библейском тексте, потому что западная культура построена вокруг Библии, и этот исходный текст некоторым образом отпечатывается на ней, так что даже в самых, казалось бы, структурных элементах оказывается запрятана семантика настоящего. При этом художник изображал руками куб и крутил его по-всякому, заменив для меня Библию на платоново тело, чтоб было яснее и проще. Поскольку меня подобный эффект уже тогда удивлял и радовал в математике, я не перечил, а впечатлялся, но оттого, что тогда для меня очень актуальной и отчётливой была граница между науками и исскуством, художник и библейский текст легко отслаивались от Платона, Шеннона и Поппера. Поэтому я так и не позволил убедить себя в значимости эквидистантных находок, какова бы ни была предполагаемая каузальность.

Но теперь я позабыл всю математику, а мозг всё ищет паттерны, как знает всякий, кто однажды втыкал в слепую шероховатую стенку, нажравшись кислоты. В этом вся соль, и с ней стоит кушать нижеследующие (и ранее названные) "переклички". С другой стороны, конечно, "поэтическая традиция".

Возможно, стоит повернуть каузальность боком и назвать это просто подборкой важных для меня стихов.

W. S. Merwin, Vixen (1996) G. M. Hopkins, The Wreck of the Deutschland, 1875-6
Comet of stillness princess of what is over
   high note held without trembling without voice without sound
aura of complete darkness keeper of the kept secrets
  of the destroyed stories the escaped dreams the sentences
never caught in words warden of where the river went
   touch of its surface sibyl of the extinguished
window onto the hidden place and the other time
   at the foot of the wall by the road patient without waiting
in the full moonlight of autumn at the hour when I was born
   you no longer go out like a flame at the sight of me
you are still warmer than the moonlight gleaming on you
   even now you are unharmed even now perfect
as you have always been now when your light paws are running
   on the breathless night on the bridge with one end I remember you
when I have heard you the soles of my feet have made answer
   when I have seen you I have waked and slipped from the calendars
from the creeds of difference and the contradictions
   that were my life and all the crumbling fabrications
as long as it lasted until something that we were
   had ended when you are no longer anything
let me catch sight of you again going over the wall
   and before the garden is extinct and the woods are figures
guttering on a screen let my words find their own
   places in the silence after the animals

Thou mastering me
God! giver of breath and bread;
World's strand, sway of the sea;
Lord of living and dead;
Thou hast bound bones & veins in me, fastened me flesh,
And after it almost unmade, what with dread,
Thy doing: and dost thou touch me afresh?
Over again I feel thy finger and find thee.

I am soft sift
In an hourglass—at the wall
Fast, but mined with a motion, a drift,
And it crowds and it combs to the fall;
I steady as a water in a well, to a poise, to a pane,
But roped with, always, all the way down from the tall
Fells or flanks of the voel, a vein
Of the gospel proffer, a pressure, a principle, Christ's gift.

I kiss my hand
To the stars, lovely-asunder
Starlight, wafting him out of it; and
Glow, glory in thunder;
Kiss my hand to the dappled-with-damson west:
Since, tho' he is under the world's splendour and wonder,
His mystery must be instressed, stressed;
For I greet him the days I meet him, and bless when I understand.

Not out of his bliss
Springs the stress felt
Nor first from heaven (and few know this)
Swings the stroke dealt—
Stroke and a stress that stars and storms deliver,
That guilt is hushed by, hearts are flushed by and melt—
But it rides time like riding a river
(And here the faithful waver, the faithless fable and miss).

[...]


По просьбе sentjao следующее замыкание я обосновал в ФБ вот так: Мне кажется, diction очень похож(а), и приёмы те же (односложная чеканность, паратаксис/противопоставление в большой части строк - я/мир, воображение/реальность), и тематика смежная, зеркальная (Тичборн, кстати, писал жене, которую, вероятно, не ожидал больше увидеть). Пожалуй, самое для меня веское сопоставление: "I shut my eyes and all the world drops dead" vs. "I saw the world and yet I was not seen", и есть много других. Но не исключено, что это соприкосновение у меня в мозгах. Безусловно, гигантские пласты в обоих стихотворениях совершенно ортогональны.

Sylvia Plath, Mad Girl's Love Song, 1951 Chidiok Tichborne, Elegy, 1586
"I shut my eyes and all the world drops dead;
I lift my lids and all is born again.
(I think I made you up inside my head.)

The stars go waltzing out in blue and red,
And arbitrary blackness gallops in:
I shut my eyes and all the world drops dead.

I dreamed that you bewitched me into bed
And sung me moon-struck, kissed me quite insane.
(I think I made you up inside my head.)

God topples from the sky, hell's fires fade:
Exit seraphim and Satan's men:
I shut my eyes and all the world drops dead.

I fancied you'd return the way you said,
But I grow old and I forget your name.
(I think I made you up inside my head.)

I should have loved a thunderbird instead;
At least when spring comes they roar back again.
I shut my eyes and all the world drops dead.
(I think I made you up inside my head.)"
My prime of youth is but a frost of cares,
My feast of joy is but a dish of pain,
My crop of corn is but a field of tares,
And all my good is but vain hope of gain.
The day is gone and yet I saw no sun,
And now I live, and now my life is done.

The spring is past, and yet it hath not sprung,
The fruit is dead, and yet the leaves are green,
My youth is gone, and yet I am but young,
I saw the world, and yet I was not seen,
My thread is cut, and yet it was not spun,
And now I live, and now my life is done.

I sought my death and found it in my womb,
I lookt for life and saw it was a shade,
I trode the earth and knew it was my tomb,
And now I die, and now I am but made.
The glass is full, and now the glass is run,
And now I live, and now my life is done.


Легче всего находить параллели с Джимом Моррисоном, поэзию которого я совсем не могу оценить. (Но Миддлтон, конечно, лучше).

James D. Morrison, Dawn's Highway, 1970 Christopher Middleton, Itinerary for the Apparent Double, 1965

Indians scattered on dawn's highway bleeding
Ghosts crowd the young child's fragile eggshell mind.

Me and my -ah- mother and father - and a
Grandmother and a grandfather - were driving through
The desert, at dawn, and a truck load of Indian
Workers had either hit another car, or just - I don't
Know what happened - but there were Indians scattered
All over the highway, bleeding to death.

So the car pulls up and stops. That was the first time
I tasted fear. I musta' been about four - like a child is
Like a flower, his head is just floating in the
Breeze, man.
The reaction I get now thinking about it, looking
Back - is that the souls of the ghosts of those dead
Indians...maybe one or two of 'em...were just
Running around freaking out, and just leaped into my
Soul. And they're still in there.

Indians scattered on dawn's highway bleeding
Ghosts crowd the young child's fragile eggshell mind.

With you the lane winds uphill,
by day hatching schemes;
by night, cockshut memory overhauls
your brooding mobile mind.

It steepens for you, on splay claws,
feeling the weight of eggs not engendered yet;
up the incline a lost day
floats its faint rose of shadows.

It is dark from the hill's foot to halfway up.
Boys with stones have smashed the bulbs; some shinned
corkscrewing up the posts, to rob them, furtively.
Morgue of the maidenhead, nigredo, always foots the hill.

Here, for girls, black men come jumping
big from the ditch with naked choppers.
The mewing of owls armours them as they bolt
with goosepimples and their foretaste of moans on beds.

Yet with you the path can be picked out
from the furrow of hushed and curving space
dividing oak bough from oak bough on either side.
On the upturned face a breath of cloud and two stars.

[...]
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-06-23 09:33
Subject: Жабота
Security: Public
Mood:неработоспособное
Music:воронье кваканье
Tags:etüden
Филип Ларкин (32) спрашивает:


Why should I let the toad work
   Squat on my life?
Can't I use my wit as a pitchfork
   And drive the brute off?*

(1954)


*"На что мне сдалась эта жаба-работа? Влезла и подмяла мою жизнь. Отчего мне не взяться за ум, как за вилы, и не прогнать эту тварь?"






А Готтфрид Бенн (69) отвечает:


Das Krächzen der Raben
ist auch ein Stück −
dumm sein und Arbeit haben:
das ist das Glück.†

(1955)


†"Воронье карканье это тоже музыка. Быть тупым и иметь работу: вот тебе счастье."




5 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2016-06-07 14:24
Subject: Йейтс, еда и эметология
Security: Public
Tags:cannot hold
Могло бы показаться удивительным сходство ощущений и переживаний, вызываемых
(а) использованием строки "a terrible beauty (is born)" из стихотворения Уи.Б.Йейтса "Пасха 1916" в контекстах более или менее осмысленных и
(б) видео-рецептами, в которых крупным планом демонстрируется кастрюля или сковородка в процессе приготовления, а затем готовое блюдо на тарелке деформируется прибором.

Забегая вперёд, нужно сказать, что (а) и (б) вызывают у меня относительно интенсивную тошноту. Видео-рецепты мне обычно не удаётся досмотреть, статьи с "terrible beauty" я дочитываю, часто сглатывая и отворачиваясь к окну.

На самом деле стихотворение Йейтса имеет много общего с пунктом (б).

Tasty!
W.B.Yeats. A gaze blank and pitiless.


Намеренно рваный ритм стихотворения (который почему-то большинство ресурсов (для школьников?) определяет, как четырёхстопный ямб с опущением стопы в некоторых строках; погоня за ямбами по кочкам и рытвинам этих стихов наверняка вызовет рвоту у любого школьника) легко сравнить с постоянным ускорением и замедлением воспроизведения видео, в котором за четыре минуты нужно проделать сорок минут кулинарного протокола.

Стихотворение разделено на несколько фаз; каждая фаза (кроме третьей) заканчивается "ужасной красотой" как результатом объединения и преобразования составляющих. Третья, предпоследняя, фаза фокусирует внимание на самом процессе, сути взаимодействия и преобразования.

Указанные составляющие поначалу и по отдельности не представляют интереса, их положение и взаимодействия в окружающей среде не трогают автора, будучи лишены телеологического смысла. Однако во второй фазе они уже характеризуются вкусовыми эпитетами (сладкие, горькие), начинают трансформироваться, взаимодействовать, ключевым образом отделяются от среды, рождается "ужасная красота"1.

Наконец, названные составляющие подаются "нам" на блюде ("written in verse"). Съедобная масса с естественной скоростью вываливается на тарелку, стихотворение тормозится в ямбы, вилка отрывает тошнотворный кусочек, рождается ужасная красота.

Вот стихотворение готово. Не сразу приходит на ум, кто более эффективно, чем Йейтс, десятилетиями кормит неимущих цитатами (хотя если перейти на русский, то приходят на ум сразу несколько имён).

И главное тошнотворное соприкосновение (а) и (б) – это, конечно, принудительный отрыв от контекста. Сытый ты или голодный, любишь ли ты говядину или сельдерей, тебя сажают перед едой, рывками качают, бросают, пугают и путают, пока не приготовят "вкусный" оксюморон, чтобы накормить твоего страшного симулякра по ту сторону экрана и смысла.

1. В этом смысле интересна связь стихотворения с "Джоном Ячменное Зерно" в версии шотландца Бернса.
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-06-02 23:00
Subject: Мысли после "Сицилии!" Юйе/Штрауба
Security: Public
Tags:omnia gallia
В книжном магазине попалась книжка розового цвета, какая-то переводная, из тех, в которых у главного героя смешное имя и средний возраст, и он, похоже, попадает в курьёзные ситуации, и как-то забавно, с нарочитой помощью автора, из них выбирается. На суперобложке было напечатано:

Автор сам написал текст для клапана. Читатель откроет книгу и прочитает следующее:


Прямо напротив этого текста на форзаце от руки написано:


Aachen, 1. März '82
Liebste,
nicht nur für die Zugfahrt nach Paris möcht ich dir dies Buch schenken. In all meiner Selbstsucht bezwecke ich vielmehr, daß du, wenn du es liest, zwischendurch mal an einen gewissen Camino ("der bringt 'n Mann zwischen 2 Whiskies um") denkst.
Je t'embrace, Werner.

Аахен, 1-е марта '82

Любимая,
Не только для того, чтоб тебе было, что почитать в поезде по дороге в Париж, хочу я подарить тебе эту книгу, но со всем присущим мне себялюбием задаюсь целью обратить твои мысли во время её прочтения к некоему Камино ("Он между двумя стаканами виски человека пристрелит и глазом не моргнёт!").
Je t'embrace, Вернер.

Я праздновал свой пятый день рождения, а самолюбивый Вернер недрожащей рукой навсегда лишал свою любимую имени.

* * *

Как-то утром, осведомляясь о погоде, дёрнул рукой, мышка метнулась, и что-то промелькнуло на экране. Поискал, аномалий не обнаружил, жизнь исполнилась лукавого ожидания: когда прояснится? вспомню ли? Вот, обнаружил теперь на том экране, который видно только через проектор, только мышка туда и ходит, если пнуть:

(белый квадратик, и под ним написано:)
Link to Warnung: Heute schon wieder starke Gewitter

Вспомнил: странный был день.

Люди ходят волнами по гладкой воде причин и следствий.

* * *

Творческие планы: поэма о синяке, который появляется, переливается и исчезает, и всё его никто не видит. Только когда синяк уже прошёл, автору вдруг становится стыдно за бесследное слово
"бля"
, слетевшее на шумной улице. Постоял, потёр, ругнулся ещё раз и исчез.
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-05-13 13:42
Subject: Мысли о детях и о смерти (18+)
Security: Public
Tags:не без деепричастий, не без причастий
* * *

Когда я был маленький, мне иногда говорили: "Тебя будут за это в школе бить", "Тебя в школе за это будут не любить".
Теперь я говорю себе ещё чаще: "Тебя за это в чистилище станут избегать", "Тебя в чистилище оставят одного."
От школы до чистилища - два шага, и один я уже сделал.

* * *

Вот уж я лежу, не зная, где я, кто принёс цветки, недели две назад, я не помню, вялые, солнце светит через них, тарелка с ложкой, ветер, вечер, у кровати сидит моя дочь, и я беру её за руку и держу крепко, как могу.

Она отнимает руку, осторожно кладёт мою ко мне под одеяло, задумчиво разглаживает складку, смотрит в окно, отходит к двери: "Теперь всё, папа. Теперь тихонько, сам," - и выключает свет, сначала там, где я лежу, а потом и в щёлке под дверью, которую я не вижу.

* * *

Во сне мой близкий друг, ещё молодой, школьный, повязывает мне что-то на шею, на спину: "Свободное падение... здорово... прямо с крыши... там высоты достаточно... когда скорость превысит... парашют и откроется". Это упоительно, и непременно нужно испытать. У меня на голове лежит маленькая марлечка, с неё ниточки уходят туда, где он мне что-то привязал. Марлечку когда с головы сдует, меня подбросит, и я слечу, лучась и ликуя, как на дно бассейна с мёдом, на залитую солнцем площадь у входа в блестящее чёрное здание, и живенько засучу ножками. И вдруг - держите кукиш, статьи, трактаты, эссе и параграфы - я вижу просвет между знанием и доверием, я кладу ладонь на свою голову и чувствую марлечку, вижу даже сверху ниточки, вижу всякий плевел в щелях на площади. Я исполняюсь решительной радости предчувствия опыта падения. Кто-то крутит головами в вестибюле, но уже меня везёт зеркальный лифт, марлечка трепещет на макушке, отражения меня вздымаются как лава изнутри вулкана. Доверие и невесомое веселье всплёскивают моими веками, и теперь я вижу, что лежу. Оказавшись снаружи, непокрытая голова проползает, бодрясь и скалясь, через белые жилы зернистой гранитной изнанки городского неба, зная, что я, как пузырёк в янтаре, превзошёл смерть.
2 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-04-11 23:22
Subject: берлинская быль, глава пятая, весенняя, тупиковая
Security: Public
Tags:kondome retten
Поскольку жизнь завела меня в тупик, и я стоял и тупо смотрел на лишайник, пришлось предпринять два шага назад, дерзнуть и коренным образом сменить повадки.

Поэтому домой я пошёл через пустырь. Я уже раньше ходил через этот пустырь, он удобно соединяет улицу имени Оттилии Поль, модистки и политической деятельницы, с улицей Князей-Избирателей (бывш. Мельничной), где проститутки изо дня в день хлещут по щекам общественный вкус и зарабатывают на воспитание детей извлечением семенной жидкости из обывателей-автомобилистов (раньше пешеходы тоже могли подвергнуться, но общественность возопила и огородила забором кустистую детскую площадку).

Мой начальник равно как и начальник моего начальника, услышав как я ходил через пустырь, заявили, что все там, дескать, ходят, но один только раз. Потому что дикий цвет презервативов и шприцов круглый год кроет пустырь, и дурман от них идёт такой, что к автомобильной стоянке на Князей-Избирателей бедовый фланёр доходит на ватных ногах, и девушки, отошедшие с улицы вглубь стоянки покурить, передохнуть или ещё за чем, не удостоят его раздутое лицо своего томного подбродившего взгляда. Об этом знают мой начальник и его начальник, но не говорят, а смеются.

Но моя жизнь завела меня в тупик, и я пошёл через пустырь. Теперь его почистили, и дикую поросль заменили на бетон, и тоже огородили отчасти забором. Запах оторвался от почвы и ушёл, видимо, в пригород. Здесь принято бороться с нарушениями посредством забора.

Вдоль забора меня сопровождало бряцанье, которое, как мне казалось, когда я отвлекался от унылых и тупых мыслей, от меня и исходило, но за мной медлительно ехал на велосипеде человек, похожий на бульдога в курточке, и бряцал сразу двумя цепями. Он обогнал меня прямо перед ограждением, на котором, дымя и покачивая каблуком, сидела проститутка, и дружелюбно заорал в её сторону: "Хаст ду люст?! А, шшульдигунг!" И оба засмеялись: у человека на велосипеде задрожали мослы, а у проститутки на парапете рот пополз по кругу, как гусеница в банке.

Hast du Lust? - это общепринятое выражение; оно обозначает буквально "испытываешь ли ты похоть?", но в то же время и "хочется ли тебе?" Мать может спросить это у своего дитя о котлетках; проститутка спрашивает о сопряжении слизистых. В этих словах также содержится вопрос о половом потенциале и порохе в ягодицах, они иллокутивно глубоки. Если проститутке, заботливо справляющейся о потенциале, отказать, она говорит "варум?", и удовлетворительного ответа на этот вопрос не найти. Попытки пошутить звучат в таких случаях дико.

О вариантах ответа я и думал, перейдя дорогу и проходя мимо магазина пустоты, под козырьком которого делили рабочее место две турецкие старушки. Одна из них регулярно позволяет престарелым в пижаме гладить обветшалое декольте; этот процесс не требует автомобиля. К тому же он недолог, и престарелые скоро возвращаются к своим будням в заведении. Проститутка-декольтистка нежданно улыбнулась мне из-под козырька во весь рот, я метнулся и набычился; старушка самодовольно погладила толстым пальцем свою длинную белую щель; её коллега медленно повернула ко мне остатки лица. Мне стало не по себе, но я сдержался. В округе цвели кусты, я обогнул гомонливую группу людей в трениках с лампасами и в леопардовых цветных лосинах и подходил к улице прусского генерала фон Бюлова, за которую проститутки ходят только в штатском. Там, говорят обычно путеводители, бьётся гейское сердце Берлина; там ходят опрятные пары с добрыми лицами, там австрийские прошлогодние вина и кустарное мороженое в вафельных рожках. Но на самой улице Бюлова - мост метрополитена, голуби, стоянки, автомобилисты с личными дорожными средствами, просторными и комфортабельными. Например, напротив магазина "Арбат" часто стоит хаммер. Один сотрудник мне сказал, что хаммеру нельзя прострелить колёса: они из цельной резины. "Американцы придумали," - сказал он, - "когда во Вьетнаме воевали". Мы с ним сидели в ресторане "Сайгон", который обычно располагается напротив хаммера.

Под мостом между Арбатом и Сайгоном меня приветливо встретила малорослая девушка с двумя глазами табачного цвета. Она подошла настолько близко, что почти взяла в рот одну из моих пуговиц. Я думал, что она спросит про похоть, и собрался, но она просто сказала: "Пойдём ебаться?", и я поблагодарил и вежливо отказался. Генеральский светофор показал "смирно"; я остался с девушкой под мостом. "Почему же?" спросила девушка, раскачивая бёдрами и рассматривая мой подбородок. Я отвернулся и отошёл к дороге: "Потому что дрочил много," сказал я вдруг довольно злобно и сразу застыдился того, что из меня полезло. К тому же мне пришло в голову, что это заготовленный ответ не совсем на тот вопрос. "Ты что сказал?" спросила девушка и последовала за мной. "А?" - замялся я. Мы вместе посмотрели на красного человечка. Потом она снова примостилась к моей груди и запрокинула голову профессиональным жестом. Она теперь как бы немного дулась, и одутловатый низ её лица удивительно походил на небольшую женскую грудь. "Пойдём ебаться, почему нет," - залепетала девица, подёргивая круглым красным ротиком и продолжая раскачивать бёдра. "Я тебе не клиент," ответил я на это резко, как сетевой радиоприёмник, досадуя, что она тратит на меня время. Девушка взглянула на меня и в сторону и на меня, я был опрятен. Она сползла с моих пуговиц и отдалилась, приняв закрытую позу. Я скрестил пальцы вдогонку: "Удачи тебе", и пошёл вон на зелёный свет, несколько конфузясь.

Кто-то шёл мне навстречу с тремя афганскими борзыми; на шеи и гривы всех борзых были надеты вязаные трубы. Афганские борзые, у которых уши заправлены в сморщенные вязаные чехлы, выглядят дико и неприлично.

Теперь весна, развязная и невразумительная. Вороны становятся враскоряку на газонах и клумбах и вытирают клювы, запачканные пухом и молодой птичьей кровью. Дрозды вышивают лужайки. Городские жители вычерпывают с улицы воздух оконными рамами, велосипедными насосами, набирают его в плащи и капюшоны.

Зимой грязное небо выглядит так, как будто кто-то хочет вениками заткнуть разбитое окно, а ветер свистит и сыпет стёкла. Как можно поверить тогда, что деревья, зеленея, зашевелятся и защекочут глаза, как папины усы?
9 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2016-04-10 16:20
Subject: Об не искусстве
Security: Public
В фейсбуке один человек из Израиля (приблизительный профиль: историк, религиовед, экскурсовод) даёт ссылку на запись в ЖЖ, где подобраны картины Зои Черкасской, в основном, на тему первых лет репатриации русских евреев в Израиль. В результате оказывается, что большая часть наших с ним druzej как-то ортогональна, но это не важно. Для меня интересным является то, что наконец наставший почти безграничный доступ к культурному достоянию человечества, к живописи в частности, никак не меняет набор штампов и штампиков в головах у потребителей. Многие люди не понимают, что такое "мнение"; что такое "суждение". Для меня искусство существует (full disclosure!), кроме прочего, для того, чтобы нарочно разворачивать восприятие, чтобы не подтверждать, а опровергать, заставлять меня изменить то или иное любимое мнение. Это чтоб не распыляться о пресловутом необъяснимом. Бытует, однако, "мнение", что искусство - это то, что уже в голове. В формативный период дитя научилось, значит, отделять зёрна от плевел, приобрело меру всех вещей, и далее применяет: подходит или не подходит? Искусство или не искусство?

Сейчас тяжело это понимать, вспоминая, но в 80-е годы в передаче "Музыкальный ринг" более или менее известные рок-музыканты должны были не просто сыграть концерт перед публикой, а выставить своё творчество публике на суд. В перерыве люди в свитерах и очках, с карандашами за ушами и планшетами через плечо, а кое-кто и в пиджаке со значком, гомонили "за" и "против", составляли списки аргументов; музыканты отвечали на вопросы позаковыристее; по окончании выступления подводились итоги и музыкантам объявляли вердикт. Уж не помню, что музыканты должны были сделать с этим вердиктом общественного вкуса.

В том же (!) фейсбуке кто-то недавно писал об оценочных суждениях экспатов и просто патов из СССР, неизбывной тяге смерить (под ту гребёнку, которая ещё со школьного времени торчит из заднего кармана) и неизменно осудить, не задумываясь о том, откуда и когда, и в каком контексте появился тот "консенсус", под который наточена их гребёнка; консенсус давно никому не нужен, нет его, но нужно оставаться "приличным человеком"; главный признак приличного человека - способность и полномочия уличать неприличность во всех и во всём.

В общем хоре, который нараспев судачит о творчестве Зои Черкасской в упомянутой записи, можно разобрать несколько основных голосов. Одно суждение заключается, например, в том, что всё было на самом деле не так, не было всей этой грязи, ужаса, безнадёги. Почти всякий поющий в этом голосе немедленно начинает фальшивить, утверждая, что каждый замечает своё, в луже видать не только грязную воду, но и синее небо. Однако присутствие грязной лужи, значит, не оспаривается, осуждается только отображение (рефлексия) этой самой грязи в "искусстве" и смутно подразумевается какая-то функциональная направленность, мораль, что ли, в этом самом искусстве. Это суждение мне понятно. Оно имеет место, кажется, в любую эпоху и временами, действительно, ложится в основу общественного восприятия искусства и на это самое искусство тоже, значит, влияет.

Таким образом мы получаем феномен "дегенеративного искусства" и "пидарасов" вместо художников.

Здесь осуществляется, собственно, переход к полному отказу в статусе художника (интересно, между прочим, что один из критиков уверен, что автор представленных картин не живёт в Израиле, не может жить в стране, которую она так отображает - это подключение к целому комплексу, о котором здесь нет речи); с этого отказа я начал. Один из "критиков" пишет:

Живопись - не перфоменс. Спросите себя, желаете ли вы видеть на стене своего салона в течении многох лет испражняющегося в центре грязного двора мужика? Причем написанного в примитивно-карикатурной манере. Как это будет воспитывать ваших детей и внуков? Будет ли на это приятно смотреть вашим гостям. Если ваш ответ положительный, можете не отвечать.


Здесь, как говорится, всё прекрасно.

1. Определение живописи через обратное, с параллельным введением термина "перформенс", у большинства единомышленников сразу вызывающего отторжение: речь идёт о грязном, насильственном абсурде.
2. Уточнение: испражняющийся мужик (кажется, стаффаж на целых двух картинах). Вводится также слово "салон": в израильском просторечии "гостиная комната", но вместе с тем подготовка к функциональному подходу и определению назначения и смысла любого произведения искусства. На самом деле, это, конечно, исконный критерий "я бы это на стенку дома не повесил", примитивный и карикатурный гораздо более, чем срущий мужик. С другой стороны этот критерий позволяет культуртрегеру увидеть в своём скромном жилище, например, гигантское батальное полотно с конями и катапультами, или девятый вал и крушащиеся мачты, и вознестись над толпой, испытать то чувство, которое в данной дискуссии называют "катарсисом" (попробовать: "критический гюбрис").
3. Собственно нехитрое суждение: примитивно, карикатурно. На фоне сказанного это обосновывать не надо.
4. Собственно функциональное определение искусства: воспитывать детей и внуков. Здесь подчёркнута возрастная составляющая: внуки наделяют автора сединой и мудростью.
5. Коррекция: несомненно нужно учесть эстетическую составляющую. Приятно ли? Автор мнения, уже помещённый в салон и окружённый поколениями хорошо воспитанных детей, становится здесь гостеприимным хозяином.
6. Вывод ясен, а суждение самодостаточно. С ним не нужно и не возможно спорить, оно исключает инакомыслие. Если ваше мнение не совпадает с изложенным, вам лучше промолчать: вашего мнения просто нет и не может быть.

Эта риторика убийственна, потому что она сильна. Она способна пережить исторические катаклизмы, смены власти и государственного строя. Ей не нужен корм, она произрастает на полной пустоте, но в тяжёлых условиях она может питаться человеческим мясом. Вот и меня она сожрала.
11 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






browse
my journal
вересня 2016