?

Log in

No account? Create an account
Consecutio temporum
à mi-voix, au crépuscule

Алексей Фукс
Date: 2017-09-13 21:10
Subject: "Быть может, не было у нас"
Security: Public

Чтобы увидеть в небе осколки лета

Не нужно помнить о том как летит планета

Не нужно знать законы движенья света

Сколько лет и сил у меня навсегда ушло на это


Эту весну мне легко объяснить

Перемещением тел

Но не тень твою на стене на той стороне

(Но и осень)


Бузина осела и избыла обузу

Капля за чёрной каплей

Не будет зимой бузина бузиной

(Минералы питают из-подо льда

Но и вода)


Вделись одна в одну

Как бездомные окна пустырь

И ждать

Эта томительная ебля

И моя любовь


Между весной и мной 

Как на коленях тело и в темноте

Плотная как моя кровь

Условно 

Летит планета

(но кто-то открыл как будто

Скобку закрыл скобку)

Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-08-23 10:10
Subject: 68,5 лет для мужчин и 73,5 года для женщин
Security: Public
В соответствии с данными ООН
Если покупать штаны раз в пять лет или может шесть
Купил штаны
Купил штаны
Купил штаны
Купил штаны
Купил штаны
Купил штаны
Умер

Иные покупают пореже
А те носят сразу несколько
Но с какой стороны ни подойди -
Неотвратимая смерть
Как две ноги в одной штанине

А ты надевала тесные колготки
Зимой под низ я в дверях ты
Сидишь на краю и тащишь трескучую ткань
Ногтями вдоль икры поверх колена

Где теперь те весенние грозы
Которыми искрился пот
У тебя на хребте.
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-08-15 11:04
Subject: Fundamental concepts of architecture
Security: Public
Tags:введите описание картинки

К своему удивлению, не смог найти разговорный термин "запой" в польском языке. Живой поляк предлагал слово "запивон" и вместе со мной рассматривал в википедии слово "дипсомания".

Один из креативных словарных сайтов в интернете предложил мне зато чудесную поэму с геополитическими коннотациями, но тонкой лирической концовкой:

Читати більшеCollapse )
2 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-07-04 09:46
Subject: радостная, счастливая, такая красивая
Security: Public
Вопреки мнению некоторых сведущих, которые на публике благоразумно утверждают обратное, Кэтрин Менсфилд и Антон Чехов - это два разных писателя. Завуалированное мнение этих первых базируется на некорректно проведённом сравнении, кажется мне, притом, что я сам корректно сравнивать не умею, но что уж тут. Вместо того, чтобы сравнивать рассказ "Спать хочется" с написанной по мотиву этого рассказа повестью, сравнивать хочется рассказ "Her First Ball" с рассказом "Шуточка", потому что они мне оба нравятся до мурашек.

Рассказ "Шуточка" написан немолодым человеком, в молодости гаденько издевавшимся над влюблённой в него девицей. Теперь у неё муж и трое детей, а он уже не помнит, "зачем шутил".
В рассказе "Her First Ball" немолодой человек пытается изгадить девице первый бал предсказаниями о том, как её накроет понимание, что жизнь - не бал. Толстый, лысый мужчина всё танцует, а о будущем девицы я ничего не знаю (К.М. любит redux, но я обычно упускаю интерфейсинг между рассказами).

В рассказе "Шуточка" герои бесперечь катаются на санках с горы (девица в ужасе, она говорит: "мне нравится это катанье").
В рассказе "Her First Ball" герои всё время танцуют, обсуждая пол (девица говорит про пол: "I think it's most beautifully slippery").

Мудак из "Шуточки" пишет: "То, как мы вместе когда-то ходили на каток [...] не забыто; для нее теперь это самое счастливое, самое трогательное и прекрасное воспоминание в жизни..." (в рассказе удивительно количество многоточий).
Толстый дядя говорит девице на балу: "And you'll say how unpleasant these polished floors are to walk on, how dangerous they are."

Когда девица на балу скуксивается от гадостей старого пердуна (а также перед балом, когда её обуяет страх), то ей хочется домой на веранду слушать, как ухают совята.
У Чехова совсем не в "Шуточке", а в пьесе "Иванов" разочарованная в жизни и любви персонажица говорит: "Теперь он едет к Лебедевым, чтобы развлечься с другими женщинами... а я... сижу в саду и слушаю, как сова кричит." (Сразу после этого в тексте пьесы написано курсивом: Стук сторожа.)

Вообще различие между "совой" Чехова, которая "каждый вечер кричит", и "совятами" (baby owls) у Менсфилд - значимое, и значит оно совсем не то, что Чехов серьёзный мужик, а Менсфилд разводит мыльные сопли, как утверждают некоторые исследователи по всему интернету. То, что Менсфилд пользуется наивными видами персонажей, как то: девицами, детьми и пр. для достижения эффекта "остранения" (это для сведущих), не умаляет остроты и полноты её наблюдений и высказываний, не делает из неё маленького чехова для школьниц. Чехов тоже любит девиц и детей, но пользует их иначе... Впрочем, отойди от меня, сатана. Чуть не написал про модернизм и место Чехова в русской плеяде.

"Шуточка" написана от мудацкого первого лица. "Her First Ball" - несобственно-прямая речь девицы.
"Первый бал" - это "Шуточка" наизнанку.

Хотя К.М., кажется, не могла знать русского оригинала, возникают чудесные, метафизические сходства:
- Он напоминает ей о том ветре, который ревел нам тогда на горе, когда она слышала те четыре слова, и лицо у нее становится грустным, грустным, по щеке ползет слеза...
- And your heart will ache, ache [...] because no one wants to kiss you now.

У Менсфилд в рассказе нет слова "слеза", вместо этого она пишет так: "When she looked through the dark windows at the stars they had long beams like wings..." Ещё она пишет: "And because they were all laughing it seemed to Leila that they were all lovely." Это достойно стихов, скажем, Эми Лоуэлл - я бы сравнил её в следующем выпуске с Борисом Пастернаком, но про неё нет статьи в русской википедии.

Ладно, всё.
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-05-30 09:29
Subject: городские письма
Security: Public
В воскресенье в сильно разогретом микрорайоне время пересекать границы моей оседлости. В витрине закрытого книжного ("самый старый книготорговец в Берлине!") целая полка посвящена "прогулкам по Фриденау"; вдруг, на той же полке, "Who the fuck is Kafka?" - роман израильской писательницы про запретную любовь и т.д. Вокруг - закрытые магазины и пестрядь кафе, вывернутых наизнанку. Я провожу полчаса в тёмном пустом нутре одного из них, выглядывая наружу на томящихся в нагромождениях столов и стульчиков слепых от солнца горожан и гарцующих между ними контрастных официанток.

В витрине ойнотеки внезапно огромная сцена, выстроенная из лего; удивлённый масштабом, я не успеваю разобраться, что она изображает. К стеклу приклеено две бумажки: вырезка из местной газеты, в которой журналист, посетивший ойнотеку, описал эту самую витрину со сценой, выстроенной из лего, и записка от хозяев заведения, которые просят родителей следить за тем, чтобы дети не бились об стекло велосипедными шлемами. "Когда они молотят кулаками по стеклу, нас это тоже раздражает," - написано ниже.

Группы эфиопских христиан возвращаются из церкви, гомоня и припевая. Хромая девочка с теннисной ракеткой подхватывает и приподнимает мой взгляд на её перебинтованное колено. Длинная рыжая кошка в окне охотится глазами за насекомым, описывающим вокруг меня круги. Два толстых подростка в шлёпках, густо пахнущие дешёвой косметикой, строят друг другу глазки; их догоняет ребёнок с большой игрушкой в руках. Один из подростков встряхивает зеленоватой шевелюрой и обдаёт ребёнка (и меня) тёплыми каплями геля.

Буро-оранжевый квартал для благоустроенных рабочих эпохи полного развала кажется реальней, чем он есть на самом деле, потому что напоминает урбанную составляющую моих снов. На углах ризалитов - фрагменты карниза, настолько нарочито, систематично и функционально бессмысленно расставленные, что я останавливаюсь и долго наблюдаю за одним из них; чуть выше и ближе к внутреннему углу дома в зарешеченном окошечке с хилым кактусом вяло подрагивает тюлевая занавеска.

Между детской площадкой и футбольным полем зажато маленькое кладбище. Оно отгорожено сеткой Рабица, пахнет своей одной сосной и выглядит заброшенным, но внутри крошечного цветочного павильона свежие анютины глазки в пластмассовых коробочках. Грузная женщина с огромной лейкой со мной не здоровается; на кладбищах люди, как правило, не здороваются, и я до сих пор не знаю, обусловлено ли это каким-нибудь обычаем или суеверием. Кладбище погружено в непрерывный кошмарный шум автобана; не слышно, как хрустят под ногами шишки. На входе написано, что строго запрещено использовать резервуары с водой (примерно на каждые десять могил приходится широкий бетонный цилиндр, в котором, подёргиваясь, отражаются на фоне поросшего мхом неба бузина с бирючиной и протекающий кран) для разведения рыб и улиток. Затем приводятся параграфы из закона о защите животных и список почётных покойников. Я наклоняюсь, чтобы прочитать на надгробной плите надпись "право пользования истекло". В доме за забором кто-то открывает окно лестничной клетки, выдвинув большое белое плечо в солнечную невесомость над кладбищенской сосной. В раме окна дрожит стекло от шума трассы, виднеется и вздрагивает перило, за моей изогнутой спиной женщина угрюмо несёт лейку.

Мальчик среднего возраста играет с папой на детской площадке в мяч на бетонном теннисном столе. Они всё время попадают недодутым футбольным мячом в алюминиевую сетку, и из фонтана выпархивают мокрые воробьи. Фонтан выполнен в виде трёх багровых гранитных цилиндров, которые обливаются водой, как поршни машинным маслом. Мимо широкими шагами проходит молодая женщина с коляской. Большая родинка на бедре описывает синусоиды, ритмично прячась и выглядывая из-под джинсового края одежды. Женщина наклоняется над занавешенным ребёнком, дует на локон, в пройме темнеет едва заметная кромка пота, несколько светлых волос липнут к блестящей спине. Вспархивают воробьи, родинка прячется, коляска бесшумно катится по тротуару.

Все улицы ведут в светлое салатовое безвременье. Я пью кофе в булочной и смотрю на главный элемент её оформления: на узкий карниз за обтянутым кожезаменителем стационарным диваном помещён деревянный кукольный стульчик. Чтобы он удобно опирался на спинку дивана, у него отпилены передние ножки. Поскольку они отпилены неровно, он косо наклонён вперёд, от чего немного беспокойно, потому что на нём стоит керамическая чашка. Но чашка приклеена к сиденью таким количеством силиконового клея, что она как бы качается на застывших волнах мутного пузыристого силикона, оставаясь в совершенном покое. Чашка не настоящая, а исполнена из белой керамики монолитно вместе с блюдцем, ложечкой на блюдце, у которой отбит конец, и даже небрежной пенкой внутри. Из дырочки в центре пенки на спинку дивана свешивается похожая на мёртвое растение зелёная плеточка с узелками и кистью. На ней, между двумя узелками, большая гранёная бусина, мутная, как и клей под блюдцем.
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2017-05-15 21:42
Subject: Шмель
Security: Public
Tags:Не стесняйтесь использовать хэштеги!
Нашёл Ораниенштрассе, оттолкнувшись от Коттбусских ворот, с бутылкой фриц-колы из магазина Реве, закрытой на кроненпробку, пробовал её пальцами, пробовал глазом, в другие магазины ходить открывать бутылку неудобно. Пальца продавил, в глазу плавают пятна, если посмотреть на небо над Ораниенштрассе, или, наоборот, закрыть.

Зашёл в магазин краски: как отмыть от стены винные пятна; купил жидкого белого латекса, кисточку, но пробка осталась. Дальше хотел на Хаусфогтайплац посмотреть Фридрихсвердер, телефон сказал: 1h27m. Всё вокруг прочное, но скруглённое, нельзя открыть кроненпробку.

Шёл в сторону изд-ва Ауфбау на Морицплац, но сел почитать на грязненькой парковой скамеечке. Пол Бейти перечисляет стереотипы про чёрных в Америке: любят арбузы, моют хуи в умывальнике. А это же как в Киеве говорили, что в автоматах с минеральной водой негры хуи полощут. Какой-то топос международный. Стал оглядываться, люди стали тоже на меня смотреть. Пошёл на Морицплац.

Там плакаты висят на биллбордах на заборе Принцессинненгартена (ничего не понял никогда, зачем он нужен, там, говорят, люди овощами меняются), на заднем фоне одного плаката размытые синие пятна, и шмель пытается в них влететь. Смотрел шмеля, он всё понял, отлетел ко второму плакату, где маленькие синие буквы: "Berlins schönstes Möbelhaus". Облетел все буквы по контуру. Что ему синий цвет? А он летает.

Я об парапет станции У-бана Морицплац открыл бутылку, кроненпробка полетела против ветра в станцию, там кто-то ругается, я перешёл дорогу. Стал под деревьями у стены, телефон говорит: иди туда, сто локтей да четыреста локтей, иди же. Стучится в меня, как пепел Клааса, в моё бедро. Меня же здесь осенило: телефон знает, куда идти, но мне до этого дела нет, я иду, как хочу. Он знает, куда, а я знаю, как: не в небеси есть.

И пошёл во двор дома, где балконы из клинкерного кирпича. И действительно: есть проход, и попал на Шталльшрайберштрассе, где по одну сторону - домá, где стена стояла, а по другую люди всё разрушили, и остались одни подвалы, по которым трактор ездит. Пустырь, а под ним когда-то всё ненужное хранили. А напротив написано: здесь такой-то пытался перелезть из ГДР в ФРГ, его подстрелили, но американские солдаты тоже стали стрелять, и один из них вылез, вроде, под перекрёстным огнём из ФРГ в ГДР и вытащил раненого беглого из ГДР в ФРГ, как тот хотел. И всё кончилось хорошо: раненый выздоровел прямо в ФРГ, американский солдат получил из рук Вилли Брандта награду, а Мартин Лютер Кинг немедленно прибыл на место и заявил что-то вроде того, что всякая смерть человеческая его умаляет, ибо он причастен человечеству и колокола бьют обо всех нас.

И всё это написано на стеклянной доске, по которой плывёт облако, похожее на хорька, а если обернуться и посмотреть на небо над Шталльшрайберштрассе, то, скорее, на кашалота. Я пошёл за облаком и оказался у дома, уже совсем из клинкерного кирпича, и там на коммунальных лоджиях ходили люди, носили крышки от стиральных машин и двери от холодильников и приветствовали друг друга. Дальше я пошёл на Хаусфогтайплатц смотреть Фридрихсвердер, допивал фриц-колу и думал:

1. Пол Бейти, как и, например, Пинчон, и битники все, строит себе литературную холобуду из совершенно реальной окружающей среды со всеми непосредственными событиями. Из культурной суматохи, шума и фантиков. Что резко отличается от неизменных там моральных императивов или историцизма. Эти всё фланируют и откапывают из подвалов, а не дорисовывают стаффаж. Это наверняка связано с писателем типа журналист: Менкен, Бирс, Твен опять же. А совсем раньше, когда ещё не было железных дорог, были ли журналисты-писатели? Или именно так получилась литература из фельетона, чтоб Гессе стоял на своей немецкой колокольне, кривился и кривлялся. Ничего из этой мысли не вышло пока.

2. Пастернак в своём известном рыдательном стихотворении с окружающей весенней природой, отражённой в глазу наблюдателя и почему-то похожей на картину Брейгеля, явно заимствует (наоборот) у Хуго фон Хоффмансталя образ падающих с дерева, как груши, грачей, да и вообще кусочек хоффмансталевой идеи. У того в "балладе внешней жизни", которую Пастернак впечатывает в глаз, на дно которого там всё падает, дети "с глубокими очами" подрастают и мрут. "И фрукты становятся сладкими из терпких // и ночью падают вниз, как мёртвые птицы // лежат немного дней и сгнивают." Так у Пастернака всё наоборот и внешняя жизнь, непонятная Хоффмансталю, становится внутренней. К чему слёзы и смерть, спрашивает Х. Стихи писать, отвечает П. Так поговорили.

Но у Хоффмансталя - неразрешимая (типа!) загадка: "из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое", и в конце внешней жизни течёт смысл и печаль, как мёд из сот. Пастернак от загадки уклонился.

3. Пьер Реверди в книжке "На развес", которую хочется носить на голове, как носят иные женщины корзины с ямсом и мясом, пишет: "Религии - вера в бессмертие души и духа - в первую очередь причащали человека к природе, подразумевая неизбежную связь сверхъестественного с естественным. Отрицание бессмертного духа исключило его из природной сферы, потому что он знает, что то, что в нём более всего важно, не должно, как вещество, ни в коей форме сделаться частью природы, что тому, что составляет его величие и превосходство, не уготовано даже места отбросов. Оно (отрицание) предало его во власть смерти, со всей невыразимой низостью. Начало и конец, небытие и смерть. И человеку должно было зажить счастливо в мире, избавленном, наконец, посредством суматохи и шума. Речь шла о малом." Это всё явно полемика с Паскалем, с его мыслящим камышом, с тем, что то, что для животного - естество, для человека - немощь. Здесь та же дикция, но я не улавливаю тон. Знаю, что полемика, а чего они все хотят? Реверди ушед в обитель и там умре, отсыпав бумажного бессмертия.

На Хаусфогтайплац я смотрел промеж триглифов и видел метопы, и более ничего мне не надо и ничего не жаль. Вошёл в цейхгауз, спросившись у дамы в мундире, и посикал там на весь палимпсест.
3 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-05-05 20:49
Subject: запахи и звуки
Security: Public
Mood:сумасшедшая бешеная кровавая муть
Music:ты ехала домой
Весенний романс "Половина любви"

Подумай одна о том что я это немножко ты
ты помнишь мы тогда повернули за угол дома
там всё распустится скоро, повиснет и будет вонять
от тебя между прочим вообще никогда ничем не пахло

Я тыкал ножом в консервы какие красные были в них пузыри
игла ковыряла винил в сковороде издыхало масло
ничего не пропало помнишь внутри меня только немножко я
остальное оставь на потом не волнуйся оставь на завтра

Я пошёл постоять на тот угол повсюду лезет уже это всё
я давил их пальцами у меня теперь грязные ногти и липко
у меня твоя кровь везде и что-то набухло и ждёт
и хочет наружу из этого счастья из-под ногтей из крови

Ты помнишь как может быть тошно от того что так хорошо
ты это немножко я поэтому здесь так пахнет
на кухонном столе застыли в тарелках алые пузыри
на тумбе тонут раздавленные об угол дома бутоны.


Городской романс "Синекдоха"

утром в тряпках на сопрелой постели
запах сельдерея какого-то что ли
сплюнула пену оскалилась сплюнула пену
прополоснула синекдоху
подвела глаз ковырнула щербину на чашке
накинула шмотку потом другую
пуговицы каблуки сумка и поперла
двинула задом боком в сиденье
колени в проход одно почесала на другое руку
нарыла в сумке конфетку
дохнула изнутри наружу осела и воткнула

из зелёных глаз перепачканных лореалью
вывалился вагон грязный пол перекладины и панели
бомжи плащи планшеты пластик и жидкий мусор
ветер в туннеле контейнеры с хламом шпалы шпалы рельсы
внезапный свет и свист кирпичи тротуар перила перроны скорость
и остальное

это населённый пункт первого порядка
и она самая главная достопримечательность
толпы туристов на неё посмотреть хоть глазом

вот она едет обратно
порылась в сумке нет конфетки
по полу катится пивная банка
за окном в темноте подрыгивается кабель
поковыряла колено встала
дохнула внутрь вполоборота
поперла наружу уже головы не видно
диван унитаз салфетки ватки бутылки
зевнула пощёлкала рылом в подушку
сельдерей выветрился до завтра
закрыла глаза ничего нету
Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-04-02 17:39
Subject: выходной: люди, (места, события, вещи, культура)
Security: Public
Люди, выходной

- Постепенно начали обнажаться на тёплом солнечном свету: велосипеды под белыми парусами ляжек, озимый целлюлит, ослепительные плечи, свежевыбритые и накрахмаленные, как фрез, подмышки.
- Бородатый юноша с ребёнком и двумя девицами на остановке. Девицы почти идентичные, пышные, зачехлённые с разрезом, в очках-капельках на гротескных носах над ярко-красными пухлыми губами. Юноша вихляет тазом, чтоб развлечь висящего на нём ребёнка, а женщины пробуют разные позы ожидания: отставляют ногу, просовывая ляжку в разрез, откидывают голову, нагоняя душистые каштановые волны на крутые уступы ягодиц. Приезжает автобус, и вся семья семенит ему навстречу.
- На светофоре на Потсдамской пл. два молодых разнополых туриста держатся за ручку и смотрят в небо. Турист-женщина выдёргивает влажный большой палец из под лямки рюкзака и протягивает руку: "Смотри, какое!" Сколько турночей они уже провели в гостинице, прежде чем начали опускать существительные?
- Хозяин сирийской пиццерии, понаблюдав за тем, как я уплетаю шпинат, и узнав о том, что я русскоязычный еврей из Израиля, решается поведать мне историю своей жизни: уехал из Сирии в 86-м, когда было спокойно, родил в Дюссельдорфе троих детей, переехал в Берлин, развёлся, живёт со старшим сыном, две девки уехали с матерью прочь. Со старшим сыном (25) очень одиноко жить, он не появляется неделями, человеку нужен человек, поэтому женился заново - из Алеппо приехала соседка (38), которую знал почти с детства, родила ему ещё двоих, последний совсем свежий, теперь ему 53 и хорошо. Раньше всё мечтал посетить родное Алеппо, посмотреть, теперь некуда, и ладно. Он там выучился на электротехника, но в Германии "другие университеты", он и пошёл мыть посуду, вот дослужился, значится. А сына я, наверно, ведь, знаю, он по вечерам у него работает. По поводу Асада он мне вот что может сказать: нечего с ножом против танка лезть, вот и нет теперь Алеппо. А русские, что русские, это всё гешефт.
- Посетитель книжного магазина ставит велосипед так близко к входу, что на него начинают сыпаться почтовые открытки; подбегает к продавщице и, мелко плюясь, что-то ей шепчет. Продавщица отвлекается от шёлковых ленточек (миловидная, в очках, я перестаю копаться в пластинках и вспоминаю, что не люблю джаз) и говорит, что нет, лучше не оставлять велосипед на улице, вот недавно у одного клиента увели, а он только зашёл быстро расплатиться. Велосипедист вскакивает на велосипед и выезжает задним ходом.
- Пара посетителей другого книжного сидит на корточках под прилавком, роется в товаре и разговаривает с продавцом, невидимым в силу высоты прилавка, под которым они сидят. Они говорят по-английски, и я невольно пытаюсь прислушаться; дама, сидящая на корточках ближе ко мне, одета в короткое летнее платье с таким декольте, что мне на ум приходит фотография Ив Бэбиц, играющей в шахматы с Дюшаном. Когда они поднимаются с корточек и уходят, оказывается, что я купил четыре книги. Я внимательно рассматриваю продавца. Он очевидно начитан, но его декольте настолько разочаровывает, что я обещаю ему, что постараюсь как можно дольше сюда не приходить. Он делает мне скидку и даёт в подарок хипстерскую торбу с надписью "Св. Джордж".
- В магазине подержанных осветительных приборов пожилой продавец влез на стремянку и, раскачивая головой сетку, на которой висят многочисленные люстры, что-то крутит и тихонько матерится. В магазине полутемно, люстры качаются и звенят, мне не видно головы, голове не известно, что я зашёл. Я говорю официозно: "Вы скажите, если я могу вам как-нибудь помочь!" Голова продолжает материться, но меняет тональность, люстры вздрагивают несколько раз и затихают, тело сползает ко мне по алюминиевым ступенькам, на нём голова с седыми кудрями и две узловатые руки с белым стеклянным шаром. Весь организм продавца оказывается, вопреки ожиданиям, вполне дружелюбным и в дальнейшем всецело посвящает себя поискам подходящего для моей спальни плафона, затем его оформлением и электрификацией. Когда я ухожу, мне кажется, что он вышел за мной и машет мне ручкой на прощанье.
- На светофоре напротив церкви св. Иммануила стоит молодая мать со спящим в просторной коляске детёнышем, оформленным в голубых тонах. Она болезненно изящна и изрядно замучена. На ней белая блузка с подтёками и широким воротом, в который крайне неряшливо заправлена маленькая пухлая грудь. Она стоит закрыв глаза и греет короткое солнечное каре. Когда загорается едва заметный зелёный свет, молодой стиляга справа хлопает её по пояснице, и она с усилием приводит тело и коляску в движение. Грудь колышется, как тень ветки на снегу в окне воротника.
- Хозяйка единственного в Берлине бара, где заваривают мате, американка индийского происхождения по имени Критика, узнаёт меня сразу, хотя я с ней виделся только однажды, прошлой осенью. Она собирает ящик связанных с мате товаров для какого-то несчастного, чья торговля чем попало в Мауэр-Парке давно не приносит ни денег, ни удовлетворения. Критика выказывает понимание, когда я говорю, что предпочитаю сидеть с ней в полуподвальном помещении и беседовать пребыванию на солнечной улице, где несовершеннолетние стиляги сушат облитые пивом бороды. Критика думает, что это как-то связано с сенной лихорадкой, и я не спорю, а сосу серебряную палочку, которую она воткнула в моё мате. У неё пальцы цвета морёного дуба, их фаланги ясно отпечатались на ярко-зелёной горке травы на краю калебасы. У неё трое детей, они пьют мате с младых ногтей. Они уже не приходят сюда, им здесь теперь видите ли скучно. Её знакомая в Болгарии делает прекрасные керамические калебасы (целая полка), но их мало кто покупает. А она ведь даже без гончарного круга! Бразильские термосы очень хороши - держат температуру - но в них стеклянная колба, которая слишком легко разбивается вдребезги, если нести термос в сумке и хуйнуть об столб, как она однажды сделала (случайно). А немецкие стальные термосы не очень хорошо держат температуру, и очень дорогие. Их никто вообще не покупает. Эти пёстрые пакеты - мате в пакетиках из Британии, очень дорого и вообще не понятно, зачем так пить мате, к тому же 5.50 за 14 пакетиков? Кто это купит. Так мы проводим около полутора часов. Она носится вокруг меня в своём лоскутном одеяле, хватает разные коробочки и суёт их в ящик: ты пей себе, а я тут буду заниматься своими делами.
- В очереди за мороженым передо мной стоят две темнокожие девушки с позолоченными скулами. На них всё очень туго, только волосы развеваются на берлинском ветру. Они улыбаются друг другу, щёки искрятся, каблуки цокают о мостовую. Я никогда раньше не видел золотых румян на чёрной коже. Они наклоняются вперёд, в сторону прилавка, с которого молодой бледный панк, тряся ирокезом и серебряными кольцами, выдаёт шарики мороженого. Девушки, предвосхищая, балансируют, падая, хватают друг друга за тугие округлости, от мороженого веет холодком, под натянутой тканью маечек заостряются груди. Панк всем улыбается, работает быстро, многие хотят с карамелью из дальнего угла, с правого плеча всякий раз спадает футболка, обнажая ванильную кожу с карамельной россыпью родинок. В глубине лавки за стеклом у холодильного агрегата, похожего на морг, две сестры с белоснежными лицами - Анджелика и Алексия - управляют производством мороженого. На них платья, похожие на лабораторные халаты, но чёрного цвета. Они отличаются, кажется, только тем, что одна красивее другой, попеременно, обе совершенно чёрно-белые, как зимний лес, и снуют, как белки. Я поднимаюсь наверх, попытавшись помахать им рукой, наверху пусто и видно, как из очереди внизу высовываются розовые языки и облизывают излишки мороженого. Играет Grace Jones, Birthday Party, PJ Harvey. Я читаю все четыре книжки, колочу по коленям и ем сладкий холодный жир.
- Во дворе пивоварни, давно переделанной в культурный комплекс, ко мне подходит лысый человек, к которому пёстрыми резинками для кухонной утвари приделаны круглые очки, выпучивает из под них глаза и говорит, что никогда не может удержаться и не спросить у незнакомого человека, что же он читает, сидя на улице. У меня в руках ярко-красная толстая книжка с жёлтым ляссе. Она написана чудовищно плохо, и в ней 1938 год. На человеке пиджак "под Брехта" с дыркой на плече и замызганные шаровары. Я показываю ему титульный лист. Он суёт лысую голову с очками в мою книжку и с горечью признаётся, что не знает, кто такая Урсула Крехель. При этом он сильно болтает головой, и я вижу, насколько туго к ней примотаны очки, и чувствую запах резины. Мимо проходит убого одетая женщина в роскошном шарфе, который служит ей левым рукавом и плащом-накидкой. Многие, кажется, так поступают: несколько незаметных шмоток и одна ну вообще красивая. Пенсионер с пластиковым пакетом из магазина "Нетто" ходит подозрительными праздными зигзагами, заглядывая в мусорные урны. Я провожу с лысым литературную беседу, после которой он удаляется быстрым шагом, переосмысливая свои привычки.
- Молодые люди устраивают "закрытый концерт", на который я попал случайно, но пришёл, как дурак, первый, с торбой с лампой, с книгами и ярко-жёлтым большим термосом. Они ведут себя поначалу приветливо, то выносят на улицу из зала стулья, то вносят их обратно, всячески дают понять, что меня не знают, но терпят. Какая-то почтенная дама сидит за наружным праздным столиком и сосредоточенно чешет смартфон. От моего вопроса, "надо ли уже заходить", увиливают, отвечая, смотрят мимо, как кавказские дилеры на точке. Когда я захожу и сажусь на стул, поставив под него торбу с лампой и с книгами и термос, приглушённо обсуждают моё присутствие: "а это кто?" - "да я не знаю, пришёл уселся". К началу концерта всё ещё не решили, что делать с незваными гостями, шушукаются, сокрушаются, добродушие, кажется, немного надломлено. Я предлагаю уйти, но моё предложение не принимают всерьёз (что понятно, т.к. меня там как бы и нет). Приглашённая девушка, с которой началась цепочка, окончившаяся моим приходом, очень нервничает, потому что молодые люди её журят, всё больше принимает вид человека, ответственного за двух мудаков, уклоняется от коммуникации даже с людьми, ей, кажется, приятными. Уже со сцены объявляют, что в перерывах между отделениями (которых будет три), вполне можно уйти. После первого отделения мы - два мудака незваных - уходим есть хумус и говорить о любви к женщинам. Во дворе учреждения, где проходит закрытый концерт, размещается предприятие по прокату велосипедов; гости столицы приезжают сюда звонкими толпами, трясясь на мостовой, спешиваются и идут враскоряку, как стая гусей, сдавать оборудование, получать квитанцию. Из дверей закрытого концерта высовываются молодые люди, смотрят в сумерки на эфемерных велосипедистов: нет, мы вас не знаем.
6 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-04-02 14:25
Subject: close reading
Security: Public
Недавно в беседе о стихах Павла Майорова в журнале у avva один милый аноним, внезапно войдя, назвал меня и моих собеседников "задротами-образованцами без чувства юмора". О собеседниках не могу судить настолько глубоко, а в отношении меня он был невероятно меток: я так про себя и думаю всегда, но не мог до сих пор облечь эту мысль в слова, к тому же не знал слова "образованец". Теперь же знаю, и очень благодарен неназванной особе.

Несмотря на некоторое оживление, которое приведённая реплика внесла в разговор, большинство его участников довольно быстро устали, и беседа потухла. Поэтому вполне оправданным было анонимное посещение моего журнала в целях продолжения обмена. Начитавшись, аноним ужаснулся и указал мне на то, что "это сплошная напыщенность и пустословие".

Если бы у меня был родовой, скажем, герб, я бы сразу добавил к нему ленту с этими словами, потому что они как нельзя точно отражают моё мнение о сути (моего) письма (и аноним, хотя явно не вчитывался, сразу смог это уловить: завидная проницательность!). Но у меня нет герба, и я собираюсь вместо этого вытатуировать оба понятия на жопе. Татуировать принято на иностранных языках, а я знаю несколько, хоть и плохо. У меня есть такие варианты:

1. Латынь: на левой половинке TUMOR, на правой надо бы, конечно, VANITAS, но это слишком длинно, поэтому лучше просто VANUS. Я думаю, будет ясно.

2. Греческий я знаю слишком плохо, но это никогда не должно быть препятствием для татуировки: пусть справа будет ὕβρις, а слева λόγος, или наоборот. Не очень ясно, но красиво.

3. Нельзя пренебрегать украинским, он такой звучный! В качестве перевода я бы выбрал "бундючність" и "трендючiсть". Если всё лето как следует жрать, получится переливчато.

Дорогие мои читатели-задроты, читатели-образованцы и приличные люди! Если вам кажется, что другие иностранные языки лучше подходят для моей жопы, пожалуйста, сообщайте!
62 Comments | Post A Comment | Share | Посилання



Алексей Фукс
Date: 2017-01-19 22:18
Subject: Indian says, nothing at all
Security: Public
Some time ago looking up unfamiliar words in a dictionary seemed to me much like reading a woman's resume before sleeping with her—unnecessary, unworthy. I was in the habit of convincing myself I already knew the word, any word. This kind of knowing requires a series of twisted epistemic thrusts, and does still impress me as being more visceral. Says Morrison, "Her cunt gripped him like a warm friendly hand." This describes a way of knowing words. He also says on another matter, "The sea is a vagina which can be penetrated at any point." The connection is obscure but this is an ostensibly linguistic comment. There is no other way to "know" words, and no need to "defamiliarize" them if they can be recognized as being of art, which does not disembed them, but preserves the aura. In fact, words do not even have a singular form. "Looking up" is nonsense. The German language, for instance, pretends to have two different plurals for "words." This is just false reasoning. "Poetry makes nothing happen," says W.H.Auden in an abusively famous fashion. He is sly, and he embeds this adage in a dead person's aura; what happens here is that the subject is extracted and alienated: the invasive dead "you" of the encompassing words of the poem. What poetry makes is make you make it art. Otherwise it enlivens its words the way a bra ad on a billboard enlivens a vacant lot.

Words are used in language which instantiates communication, but they are not of language. Art communicates the renouncement of communication by words, with words. Word art is primary, for it restores and strips away. Verbal creation is compelling and constantly baffling; the way of the matrix is renounced, words fall like letters into a boiling magnet.

This becoming rather shallow, let me return to the matter of the dictionary. By all means, do read the dictionary; do not read it for a word, entire of itself. Read it as you would desire one who is alone. This shall elevate your desire, not alleviate it by giving you the emptiness of knowledge.
Post A Comment | Share | Посилання






browse
my journal
вересня 2017