Ви дивитеся afuchs

Consecutio temporum
à mi-voix, au crépuscule

Алексей Фукс
Date: 2015-04-26 10:44
Subject: Цидония в цвету (перевод)
Security: Public
Tags:трансдукция
Всё не дождусь, когда же уже созреет цидония!

Смотрю на грязные кустики за низким детсадовским забором, где такие жирные, густо-розовые цветы, всё представляю себе, как они опадут, и начнут на их месте пухнуть липкие, душистые яблочки!

Как они пожелтеют, покоричневеют неровно местами, да я их и обдеру, заберу домой, да стану крошить на овощной доске, а они такие твёрдые, ножик прыгает, семечки летят в разные стороны, а я топчусь, нюхаю да облизываю пальцы.

А потом жена возьмёт душистые дольки и сунет их в банку под сахарный сугроб, да и в холодильник. А под рождество сугроб растает, и будет полная банка сиропа со шкурками!

Вот возьмём мы тогда по рюмке водки, нальем в неё сиропа и выпьем за Новый Год, и будет нас тошнить, и отовсюду пойдёт дивный дух цидонии!

И кажется, вот он уже почти настал, сентябрь-октябрь, и уже я лезу за детсадовский забор, и вот уже лезу обратно с исцарапанными руками, полными жёлтых жёстких яблочек в душистом и липком фруктовом поту.
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-04-26 00:25
Subject: small Latin and less Greek
Security: Public
Tags:историческая экспозиция
На самом деле было так: Гай Юлий Цезарь ещё на мартовские ноны сильно обидел Брута, в очередной назвав его юнцом, причём по-гречески.

Брут после этого наприглашал к себе в гости сенаторов, выставлял себя мужчиной, жаловался. В конце концов всякий склонен был перенять брутову обиду, некоторые, разумеется, подлизываясь, а иные искренне.

В считанные дни созрел план. Брут отвёл всех в свой таблинум, где пьяные сенаторы раздирали старые полиптихи на отдельные таблички, и, вырывая друг у друга тупой библиотечный стилос, тут же ковыряли буквы.

Цезарь с утра сидел в сенате сам, читал-писал, как обычно, поглядывал в окно, повторял речь, разминался. Стали входить сенаторы, по одному, у каждого на шее - табличка с надписью "Я Брут". Цезарь сразу как-то не обратил внимания, хотя вид у них был и без таблички дикий. Тогда сенаторы стали, косясь на табличку, приговаривать: "Я Брут," - и смотрели лихо. Цезарю же это казалось забавным. Когда вошёл Цинна, поспешно выправляя хорошо заточенным стилосом какую-то ошибку прямо на шее, Цезарь стал открыто смеяться. И чем мрачнее были у сенаторов рожи, тем более потешался Цезарь, да ещё спрашивал, неприлично плюясь: "Что, и ты - Брут?", а сенаторы от такого поведения свирепели.

Наконец появился собственно Брут. Цезарь к этому моменту уже практически лежал. Таблички у Брута не было, и он ничего не сказал. Тогда Цезарь перестал смеяться, утёр слёзы и, приподнявшись, опять спросил: "И ты - Брут?", и упал, захлебнувшись хохотом. Тут сенаторы, хлопая табличками и царапая друг друга, хлынули на лежащего диктатора со стилосами наперевес и нанесли ему множественные раны, от которых он незамедлительно скончался.

Таким образом, слова "и ты Брут" были не просто последними словами Гая Юлия Цезаря, но и предпоследними, и так далее ad absurdum.

В следующий раз мы поговорим о количестве ранений, нанесённых Цезарю сенаторами, и насколько случайно совпадение их числа с числом хромосом в гаплоидных(!) клетках человеческого организма.
9 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-04-21 17:07
Subject: жизнь ставит перед нами непреодолимые препятствия, и наша задача их преодолеть
Security: Public
Music:Бесполезная втулка - "Тень от головы"
Tags:совиный призрак
Эту записю я написываю во имя моего друга и соратника для ЖЖ Гриши, он станет понимать, потому что я писал ранее на английском иногда, а это теперь - на русском.

Надо бы знать, что германское краеведение обзначает словом "колония" некоторое множество "дачных" участков; слово "дачных" стоит в кавычках, т.к. собственно дача-то на этих участках отсутствует, а стоит только сарайчик, в котором по слухам и ночевать-то нельзя - это запрещает какой-то закон о "дачных" участках или вроде того. Впрочем, начальник мне сообщил, что об этом много писал в своих литературных сочинениях Владимир Каминер, т.е. мне уже и не надо. С другой стороны, слово "колония" я в дальнейшем и не собираюсь использовать.

Я многое пережил в последние дни. Об этих переживаниях я напишу как бы списком, так, как это делали до меня древние шумеры, а теперь и всякий модный журнал на линии.

1. Мне удалось попасть в качестве гостя во двор одного дома, где содержатся кролики. Содержание кроликов, как и всякого зверя, требует понимания повадков и даже относительной психологии питомца. Кроликов было два. Они разнополые, но не настолько, чтобы бесконтрольно размножаться. Да и вообще никак им уже теперь не удастся размножаться. Они ходят в своём ящике и едят траву или уныло сидят на балдахине своего убогого лежбища, но если к ним подойти, то они немного возбуждаются и скребут сетку. Их зовут Трик и Кану. От того, что я приблизился к кроликам, дети, которые тоже присутствовали во дворе того дома, но до того были заняты чем-то наподобие велосипедов, тоже возбудились и пошли сначала в другую сторону, а затем вернулись ко мне и кроликам с охапками одуванчиков. Сверху у кроликов не только сетка, но и доска с двумя отверстиями для пальцев, на петлях, и можно её откинуть. Эта доска детям недоступна, потому что у них сразу получаются занозы, если они суют пальцы в отверстия. Я и ешё одна взрослая женщина (мать некоторых из детей с одуванчиками) засунули в доску наши пальцы, и как только мы открыли кроличье узилище, то кролики обманули мои ожидания и не ринулись наружу, а, возможно, предприняли отвлекательный манёвр, так как даже перестали скрести сетку и вообще расслабились. Дети стали бросать одуванчики, и кролики стали их есть, но довольно избирательно. Взрослая женщина не только своим детям, но даже и мне пояснила, что ту часть растения, которая с лепестками (↑Л (5)Т (5)П1), грызуны не едят, хотя дети бросать цветки в крольчатник не перестали. Когда цветков уже было намного больше, чем кроликов, женщина собралась снова засунуть пальцы в дырки у доски, но я объявил, что никогда не держал в руках кролика, а она не удивилась и совершенно непосредственно принялась щупать зверьков, приборматывая что-то вроде: "вот этот вот кажется мальчик а этот помойму девочка а бесполезно да девочка мальчик что же ты никак погоди" и т.д. Это сначала казалось нецелесообразным, но спустя несколько минут ей удалось ущипнуть одного за такое место, чтобы можно было его за это место приподнять и поместить мне в сгиб локтя, который я уже держал наготове. Кролик от этого сначала как бы зарыл впустую и сделал мне больно в области запястья, а потом притих и опустил рыльце, в которое дети сразу стали тыкать своими прилистниками и семянками, а я им объяснял, что животное сейчас нервное оттого, что его изъяли из естественной среды обитания, и есть не будет. Кролик тем временем действительно ничего не поел, так что мои слова подтвердились. Дети тогда выкинули весь свой запас растений в клетку с остальным кроликом и удалились в сторону гамака, где затем вели себя относительно бешеным образом, но я сосредоточился на кролике. Когда я заметил у женщины пальцы в отверстиях доски, и что смотрела она на меня заискивающе, я решил, что пора возвращать кролика на место. К тому же один из детей прибежал вдруг обратно и сообщил, что у этого кролика, дескать, ужасная рана на ухе, а другой тоже прибежал и возразил, что не на ухе, а на животе, и добавил, что кролик скоро издохнет, и уже побывали у врача. Здесь я неловко опустил зверька в загончик, где он немного полежал так же криво, как я его опустил, а потом пошёл по своим делам, насколько это было возможно. Я же отвернулся от чужих глаз и попытался найти нанесённое мне увечье, но на запястье только зеленел расплывчатый штампик из танцклуба, о чём и тогда, и сейчас говорить было и есть не к месту. Потом я немного помог женщине закрыть доску и придавил ей пальцы, но она не пожаловалась, потому что не сильно. А ещё я заметил рядом на траве прямоугольник жухлого цвета, точь-в-точь по размеру кроличьего загончика, и сказал что-то в том смысле, что "видал чо" и "пасутся мля", а женщина сказала, что они ещё и роют неплохо, потому надо временами двигать. При слове "роют" я ненароком потёр себя по запястью, и на этом все переживания, связанные с кроликом, окончились.

2. В ночь с выходного на будень, около полуночи, ещё не успев влезть в кровать, я был возмущён звонким пением птицы из тёмного проёма между домами напротив. От этого пения перед моими мысленными глазами встала такая картина: вот передо мной я, иду из продовольственного, а передо мной идут две женщины, и у них в некотором смысле пустая коляска, потому что там одно съестное, и они тоже идут из магазина и беседуют, а я поневоле слушаю. И они говорят одна другой, что другая, наверно, удивится, если узнает, что первая недавно слыхала соловья посреди ночи. Да ну, говорит та, неужто соловья. Представь себе, говорит предыдущая, именно соловья. И так они долгое время говорят одна другой, а я несу продукты в двух полиэтиленовых мешках, и мне немного больно, и от этого воспоминание прерывается, и мысленная картина нарушается и пропадает, и вот я опять стою в трусах, в одной руке уже мятая майка, а в другой уже пижама, и передо мной застеклённый мрак, и оттуда льётся пение соловья. Я отложил предметы одежды на письменный стол, и пошёл за женой, вводя её в курс дела словами "ты слышала когда-нибудь, как поёт соловей", и жена проследовала со мной обратно в спальню, где мы слушали соловья, но очень недолго, так как жене соловей не очень понравился, и ей не терпелось вернуться к своему прежнему занятию, хотя я даже задирал занавеску, и мне дуло на голое тело. Когда ушла жена, а прямо под окном стали ходить недалёкие люди в грязных куртках, и поднимали свои плохо освещённые, небритые лица прямо туда, где я белел в трусах с задратой занавеской, то я расслабился, вяло взбил подушку и влез с книжкой в кровать, где и продолжал слушать соловья, которого пенье, надо сказать, мешало мне как следует читать.

Остальные мои переживания за последние дни были настолько сугубо интеллектуального плана, что выразить их словами никак не удастся, сколько бы ни был удобным для письма и чтения данный формат.
7 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-04-13 22:20
Subject: He never calls
Security: Public
In a bookshop, whose owner seems to live there and is irregularly replaced by a pair of young girls, I inquire as to the possibility of buying an odd number of "The Paris Review" or "The London Book Review."

The owner is a gentle bespectacled type; we make conversation and I communicate my phone number in case my inquiry should succeed. Before proceeding to the shelves I take advantage of the main conversation piece in the shop window: Arno Schmidt's "Zettel's Traum", a huge magnificent multi-volume edition in a slipcase, always on display. The book is cryptic; it is a dense universe of allusions, they say, and who knows what else. It is set in multiple colours with incessant call-outs, footnotes upon footnotes, shifting columns, at the first sight an impossible feat for a typesetter. I ask whether the 1334-page book is selling well. "Setzer's Alptraum", I joke. The bookseller smiles feebly and utters an impossible sentence containing the words "often", "always" and "sometimes", then tries to straighten it into comprehensibility, but fails. His features slacken and he says one time it was stolen from the shop window. Who would do such a thing, I ask innocently. He is mustering me, and an eerie feeling tingles in my head. Why, I wonder further, what could you do with such a book? It costs 300 to 400.- on Amazon, an inconclusive thought. It was a hot day, he says. The doors of the shop were open wide. He's rather excited, on the verge of being pathetic. Silly me, he says. At this point I can see myself with my arm bent unnaturally over the beehive-sized book, sweating profusely, it is a hot day, and I try to run stealthily up the hill, past the semi-tramps with their cheap beers, past the exclusive French café offering private wine and cheese tasting parties, onward onto the bridge and over the tracks. I see myself in the mind of the gullible bookshop owner. The French café hadn't been opened yet, when this man, who practically lives in his shop, was arranging books on a high shelf on a hot day, dark underarm circles showing, and a thief approached the door behind him, hesitated briefly and in an awkward motion with a series of silent jerks snatched the luxurious edition, disappeared with it into the heat of the day, and the bookseller lowered his arms and stood still for a while admiring the smart arrangement of paperbacks.

When I looked at the shop window, says the bookseller, I couldn't understand why it seemed so empty. It took me some time to notice. I can see the thief, past the bridge, panting, pulling volumes out of the slipcase, admiring the typography in the shadow of a sick chestnut tree, large curly shadows moving silently back and forth over the shifting columns and the call-outs and the footnotes. Fucking hell, says the thief in my mind, what am I gonna do with this shit. The shop owner looks at me staring at the note with my phone number. He seems perspicacious to the point of disregarding everything I might come up with.

Well, I say indecisively, you have my number. Yes, says the bookseller. I will have a look at the paperbacks now, I say. Yes, he says, please. And the magazines, I say, you have a nice collection of foreign magazines. Please, he says, go ahead. I leave shortly after, walking almost backwards. His back grows in significance. Outside I linger looking at "Zettel's Traum" in the shop window, an obese resentful hunchback of a book far in the back behind a selection of bookshop delicatessen, lovingly, meaningfully arranged, books that can take care of themselves.
Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-03-30 23:27
Subject: I take the U-Bahn
Security: Public
I have no stroller in tow, and so I can weasel my way between the smelly folds of open coats (the day proved to be warmer than it is bright) and discover an empty seat in the corner of the carriage. It is unexpected that there is no ass in that seat overhung by a huge Newton's cradle of backsides. I check for any translucent secretions on and around the seat and slide into it.

Now I am a proper citizen and I get properly eyed and even controlled as such and after arranging my belongings and limbs I find myself privy to an ostensibly physiological process of sleep a fellow citizen is engaged in immediately to the left, which reminds me that I have in inordinate amount of printed matter I just carried away from an intolerably cute bookshop called "Shakespeare & Sons".

And so I study the colophon of one of the books for a station or two, then lift my eyes and see a head and a pad of paper with a conference venue logo, and a female hand scribbling on the paper. The head and the hand and the notepad are protruding from behind a monstrous fold of duffel belonging to a no-bullshit type of lady sitting as it were slightly in front, above and to the left of me and several other people. She is capped with an off-orange wig that looks like dirty mango salad, well settled and becoming.

The hand scribbles, the fold wobbles and I turn to the first pages of the novel. I read: "Shandee's sister gave her all her makeup because she was going off to Guatemala" and then some. The carriage screeches, wails and blips, leaves human pellets on stations, I put on a sordid smile, the sleeping citizen is emitted, and a group of middle-aged gentlemen clears their way into our distended carriage butt.

They smell like regional brands of cigarettes and some beer settling among digestive juices, each with his own composition and character. They initiate a long sequence of movie quotes punctuated by variants of names of involved actors and actresses, and make me think about ageing. I chew into the typographic gruel and read: "The hand end was in her shirt, obviously doing something tender with one of her breasts." The gentlemen start joking, each joke uttered simultaneously by at least two men, so that all can laugh including the joker. I think of the evolution of gregariousness. The men flap their jackets sending the cord locks flailing and laugh like jackhammers. Their digestive juices viciously attack sparse underground air. Another female hand takes away the notepad as the first one struggles to go on scribbling. The head turns unnaturally on an invisible axis and informs the floating mango blob of its utmost respect and the intention not to disturb the fold from underneath which it is about to produce a body of considerable extent and flexibility. The blob remains motionless and inconsiderate, but I can see that its expression intensifies. As the head transforms around the fold into a large whole with the hands, and the whole skims tomb-raider style towards the doors of the carriage, the blob suddenly begins to move, subservient folds convolve and erupt, the train shoots out of the tunnel and implodes with daylight, and a large wooden cross emerges out of a sleeve flare, with the silvery Saviour in His eternal embrace sending rays of sunshine into the eyes and mouths and nostrils of all the citizens, unified and exalted and hearing nothing but the squeal of the rails as the train pulls into Mendelssohn-Bartholdy-Park and spews out most of the flesh. And then all is quiet and gloomy and vacuous, and where the blob was a very small crumpled woman in a grey Wolfskin becomes apparent, and she looks at me very slyly and says: "Tsk-tsk." I avert my gaze and read: "His hand found her stash and she looked down and saw his fingers half buried in her folds, and then she felt a warm filling feeling as first one, then two of Dave's fingers slid inside." And so we beat on.
Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-03-17 14:47
Subject: An exact account of what transpired but several days ago on a playground in Berlin
Security: Public
Mood:sticky fingers
Tags:wrench and broom
​A couple of days ago, actually: the fire brigade theme playground, full of mock firefighter equipment and wooden shacks painted in primary colour flames, and all the kids are excited because the real fire brigade is coming. A buxom 5-y.o. gets into a tube made of steel wire, on a slide-related wood-and-metal installation, which tube goes off a platform at about 2m height and loops onto the next platform, but the girl does not get far into the tube, finding her knees stuck between the wires at about 50cm distance from the opening, which allows the mom to crawl in and get one knee unstuck. I did not observe the sticking-in process, but pointed at the tube to tell L.'s dad J. that while his 2-y.o. had no problem crawling through the whole tube, as I had been able to observe on another occasion, my 3.5-y.o. would never even step into it, and so I point a finger, and J. unexpectedly walks away following the finger and suggests that he push the stuck knee from below, which the mother, who is still cowering above her kid, rejects as dangerous for the bone structure. The kid, stuck in a rigid athlete's start position, whines mildly and her thick glasses get extremely fogged. And J. comes back saying the fire brigade is on their way. And everybody stand and stare at the cautionary show. And J. tries to divert the attention of L. because "das Mädchen möchte bestimmt nicht, dass jetzt alle schauen", which is right in a way, but I think the kid does not really care at this point, and she whines less mildly and the tension builds, and then we hear sirens, and an ambulance misses the park exit and ends up in a wrong lane behind a high fence. And the kid starts wailing and the ambulance just leaves, but the fire brigade appears, and six brave firemen in full gear jump out of the car and approach the wailing kid from below as the other children and their parents cheer and peer.

They study the situation while the stuck girl works herself up into a screaming fit, then retire into their vehicle and emerge with a humongous wire cutter which they carry proudly through the cheering crowd lifted to the level of the pending knee (clad in an appropriate colour of a prolapse). Though the miserably immotile child is now quite far from serenity and apparently fully blinded by tears and fog, she manages to spot the wire cutter and the approaching line of uniforms, and discovers the next level of distress. Meanwhile, other children grow optimistic and generously contribute to the blare. J. renews his attempts to mar the experience for L.

Two men hop off the ambulance as it finally emerges from the lane leading up to the playground and run like crazy and jump over fences and into the playground and climb the contraptions like zealous rookies, and when at last they crab up to the victim, the fire brigade has secured the offending piece of wire, and the dislodged kid rolls out of the tube like a hedgehog to be carefully examined by the skilled paramedics that they are. In a minute the crowd is busy calling dibs on the deserted swingset and the merry-go-round and whatnot, the unfortunate child is fine, and the paramedics are visibly disturbed by their uselessness. Suddenly a dishevelled citizen appears strolling very quickly through the park and into the playground. His clothes are in disarray and his eyes are fixed upon the sobbing wretch, who is not quite sitting on the platform flexing the recently examined knee. The character transcends several playground hurdles as if they were even steps, grabs his child heroically and marches away disregarding all that surrounds him including his wife who scurries away in the slipstream of his coat flaps.

The drama seems to dissolve, when a new commotion arises among the fire brigade who are busy arranging barricade tape in the now broken wire tube and plugging in the abrasive saw to smooth the edges of the grid gap. An uneasy murmur concerning the danger of sawing noise for the ear membrane makes its rounds amidst the children, and they engage in testing various foreign objects, fingers and sand as to the efficaciousness of plugging the ears therewith.

The fire brigade however exhibits wondrous ineptitude in providing the electricity needed to operate the saw, so that after a while children lose interest and stop worrying about stuff in their ears. Not so the paramedics, who get reagitated and, joined by a colleague formerly stuck behind the wheel, flock around the firemen and resort to commenting upon their diversified actions with ostentatious glee. The firemen, stonefaced as ever, walk in a file around the playground with a spool of electric cable, then congregate and pull out some kind of steampunk engine out of the guts of their vehicle. The one sitting on a ladder below the damaged tube starts yawning and covering his mouth with the mute abrasive saw. The rest fidget with the engine until something explodes in it quite cartoonishly, spraying sparks and smouldering, so that two firemen startle and bolt, paramedics jump into the ambulance giggling intensely and drive away immediately, a kid falls off a swing, the fickle saw operator suppresses a yawn, dogs bark in a distance, I pack my daughter into a stroller and walk away from the scene.
Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-03-07 16:12
Subject: Театр
Security: Public
Mood:розоватое
Music:Salvatoro Clauselli "Gli gligli"
Tags:королева мух
Маленький театр в Ш...це, не то слово.
Я получил от начальника в подарок билет на представление "Фауст". Я бы забыл, но начальник спросил, ну что, сегодня успеешь ещё. Я сказал, конечно, покрутил ещё ребёнка в офисном кресле, собрал манатки и пошёл вон.

Вход, вешалка, мужичок в пиджаке на кухне. Кока-колы нет. Столик, на котором творчество своих - диски, эссе, романы, флаеры. Плакатик, на котором тот же мужичок играет на электрогитаре. Кухня - настоящая, заметно дешёвые бытовые приборы, умывальник с тряпочкой, шкафчик с чашками, все чашки разные, белый пластик, формайка, мужичок в уме считает деньги, ошибается. У меня уже есть билет, я кажу билет, мужичок кивает, я делаю жест, как бы отрываю контрольную часть, мужичок рефлекторно повторяет жест, но от билета как бы отказывается, я изображаю как бы приятное недоумение, мужичок изображает как бы бессмысленное благодушие, я фиксирую на лице незлое нетерпение и попадаю в зал,

где стоит в пять рядов штук тридцать стульев перед затянутой бархатным занавесом витриной. В витрине размещён "бокс" из названия: "Faust in the box".

Я осматриваюсь. Стулья отдельные, как из залов торжеств, алюминиевые трубки, синяя ткань с жёлтыми крапинками. Стены выкрашены в красный цвет поверх волокнистых обоев. Я сажусь в угол у какой-то двери, которая открывается в стулья, то есть, не открывается. Между собственно углом и дверью, на уровне моего плеча - фрагмент декоративной планки, протянутой почти по всему периметру помещения. Оны выкрашена спреем в золотой. Мой фрагмент свободно крутится вокруг центрального шурупа. Я стараюсь не касаться его локтем. Подвесной потолок из акустической плитки, декорированный гирляндой, похожей на сетку Рабица, но белой. Люди говорят, пьют пиво, вино, роются в сумках, складывают одежду послойно на спинки стульев, спрашивают друг друга, мешает ли, извлекают из шелестящих и хрустящих ёмкостей сладости, шурша подольше, чтобы потише, чмокают, предвкушают, похихикивают, оборачиваются на шум, рассматривают витрину. Оранжевый свитер с короткими рукавами, неровно сшитый из какого-то заменителя блейзер из Вулворта, кроссовки, цвета которых не подходят сами к себе, год не одёванный куцый пиджачок, цветные вязаные шорты средней длины, висящие на тощих ляжках, нарочито любимый синий шарф, сношенный в пестрядь - театральное.

Позавчера я чуть не обоссался в автобусе, пока ехал на работу, хотя мне туда не надо было, провёл полчаса в книжном магазине, думал, не захочу, но вдруг очень сильно захотел. Я вспоминаю писсуар на чужом этаже и оставляю сумку на казённом стуле. Вход в туалет высотой примерно в полтора метра, к перекладине с обеих сторон заботливо приклеен кусок жёлтого бассейного нудла.

В комнате с витриной слева и впереди меня уселись люди, косятся на сумку. Им из-за неё не хватило мест в одном ряду. Люди состоят из австрийской пары средних лет и мальчика, который мог бы быть их сыном, но, судя по обращению, им не является. Мальчик сидит ко мне щекой, он относительно юн и с моей стороны покрыт угрями, он смотрит вперёд, а пара занимает неестественные позы и нехотя рассказывает ему о сложностях австрийской бюрократии. У меня во рту размножаются микробы, поэтому всё ещё не пропал вкус мекленбургского сыра. Я не чувствую своего пульса, но чувствую, как размеренно прибывают в рот всё новые тельца, как идёт война между добром и злом, и поле битвы - моя слизистая.

Из кухни приходит мужичок, и бытовуха слегка опадает, женщина впереди искажённым болезненным поворотом шеи шёпотом говорит подростку, что она ему даст ещё, если он попросит, потыкав в воздух у своего уха целлофаном с тёмными мягкими кружками, мужичок оправляет пиджак и объявляет "Притш Мааклент", призы, города, всё такое. Ещё, говорит, мы завтра и послезавтра, а в конце концов ведь и вы, дорогая публика, а теперь.

Заходит Фауст в том, что на Урале, кажется, называют "ремками". У Фауста лицо выкрашено в бледный. Она поднимается в витрину, там где бокс. У неё есть куколки и шапочки. Она включает аудиозапись и оказывается Мефистофелем, а Фауст у неё куколка. На записи играет поп и рок, перемежающийся текстом Гёте. Поп и рок подобран по текстам, как бы в поддержку, для привязки и т.п., это концепт такой, но повествование не нарушено, всё вроде понятно. "Притш" меняет шапочки, куколок, очень выразительно кривляется, иногда влазит в бокс и что-то высовывает из маленького окошка, которое мне не видно из-за трёх женских голов. Текст и песни исходят из записи, а исполнительница открывает рот, да так искусно, что даже неизвестно, что она только кривляется.

Иногда песни по-немецки, я не узнаю никого, кроме Нины Хаген, иногда песни по-немецки и очень старые. Публика находит самые старые песни самыми смешными. Но когда современные исполнители по ходу дела поют о плотской любви, а "Притш" делает дьявольски непристойные жесты, все тоже очень смеются. Я держусь головой за притолоку, она прохладная, со сложным профилем.

Mein Herz hat heut Premiere,
Das Stück heißt "Du und ich",
Und wenn ich mich auch wehre,
Mein Herz schlägt nur für dich.


Мне нравятся стихи, я не всегда уверен, что это оригинал. Мне нравится, что у актрисы мёртвый взгляд, и глаза жёлтые с глазурью. Мне не нравится, как она кривляется, когда говорит куколка.

В антракте публика доборжелательно ждёт, пока мужичок кипятит мне чай. Потом покупают себе пиво, резиновые конфетки, ходят в туалет, один с двумя бутылками, второй головой об нудл, потом наоборот. Два немецких студента в домашних джинсах и молодая китаянка с рюкзачком стоят рядом со мной в прихожей, где столики. Китаянка говорит студентам "ши ши ши ши ши ши". Студенты забавляются. Тот, у которого с ней, похоже, близкие отношения, говорит ей, а вот расскажи ту историю со львом. Она говорит "ши ши ши ши ши ши". Второй смотрит на её лицо с умеренным восторгом. Я рассматриваю картину, на которой изображён пёстрый берлинский дворик с неправдоподобным количеством персонажей и одновременных событий. Детали прописаны плохо, но легко читаются мелкие надписи на стенах. Я пытаюсь найти в них нарочитый берлинский акцент, но не могу. Студенты теперь объясняют китаянке, что у неё не хватает культурного багажа, она не знает песен, а жаль. Китаянка непроницаемо кивает. Все кивают. Я пью чай с корицей.

В конце представления актриса объясняет, что она очень больна, но пришла, опасалась, что не выйдет, но вот, всё получилось лучшим образом. Публика неудержимо рукоплещет. Актриса говорит, что она обычно общается с публикой после выступления, но сейчас она очень больна, она уж пойдёт. Публика рукоплещет и идёт в гардероб щупать друг другу одежду. Театр опорожняется.
Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-01-20 22:18
Subject: Iosif Epstein
Security: Public
Ниже - подборка работ моего дяди Иосифа Эпштейна за последние 20 лет. На картинке справа и слева стрелки, всего картинок - тридцать. На фликре в описании каждой картинки есть прямой линк на сайт, где фотографии значительно больше, много информации о работе, и шахматные фигуры представлены по отдельности.

This is a selection of my uncle Iosif Epstein's work over the last two decades. The photo frame has sliding arrows and is linked to flickr. There are 30 photos here; their descriptions on flickr have direct links to the avuncular website, where photos are large and abundant, and chess pieces are presented individually.

3 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2014-04-05 23:25
Subject: Correspondences
Security: Public
Cortázar writes a letter to Felisberto Hérnandez, who is long dead by then, about those occasions when they were very close to meeting, as it later turned out, but never met, never knew anything about each other, about their proximity not only in time and space, but in their work etc. It's a beautiful letter, and in the end Cortázar quotes Hérnandez himself:


Yo he deseado no mover más los recuerdos y he preferido que ellos durmieran, pero ellos han soñado.
I wished to stop stirring up memories, I preferred to let them sleep, but they had dreams.
(in my transmogrification)


It seems like a curious complaint coming from a person whose Spanish reading experience consists of one story by Hérnandez and the said letter exclusively, but here is a Russian translation of this quote by the venerable Boris Dubin:


"Я не хотел тревожить воспоминания и предпочел бы, чтобы они мирно спали, но что делать, если они снятся?"


Hérnandez uses a remarkable inversion of the dreamer and the dream, the interpreter and the interpreted, the remembering and the remembered -- it's the memories who are dreaming, and their dreams disturb the narrator. Dubin kills this inversion and I shudder thinking what else he killed during delivery. The letter I read is a massacre. It is a good thing -- gives you confidence, because if your knowledge of Spanish disappoints you, the Dubin version shows you you are still much better off reading the original.

The inversion made me think of Stephanie Vaughn, a frugal writer, who has only published one short story collection as far as I know and is working on a novel according to Tobias Wolff, who read her story "Dog Heaven" on The New Yorker Fiction Podcast. The story begins thus:


Every so often that dead dog dreams me up again. It's twenty-five years later.


It's a good story, and I find Cortázar's point well taken. Proximity in fiction is a trump that beats space and time.

I was quite content with myself when I understood what Hunter S. Thompson's famous lines about the 60's from "Fear and Loathing..." reminded me of. Here's the reminder and the reminded:


IT seems like a lifetime, or at least a Main Era — the kind of peak that never comes again. San Francisco in the middle sixties was a very special time and place to be a part of. Maybe it meant something. Maybe not, in the long run... but no explanation, no mix of words or music or memories can touch that sense of knowing that you were there and alive in that corner of time and the world. Whatever it meant...

There was madness in any direction, at any hour. You could strike sparks anywhere. There was a fantastic universal sense that whatever we were doing was right, that we were winning...

And that, I think, was the handle — that sense of inevitable victory over the forces of Old and Evil. Not in any mean or military sense; we didn't need that. Our energy would simply PREVAIL. There was no point in fighting — on our side or theirs. We had all the momentum; we were riding the crest of a high and beautiful wave...

So now, less than five years later, you can go up on a steep hill in Las Vegas and look West, and with the right kind of eyes you can almost see the high water mark — that place where the wave finally broke, and rolled back.

Hunter S. Thompson, Fear and Loathing in Las Vegas (somewhat abridged)


AND as I sat there brooding on the old, unknown world, I thought of Gatsby’s wonder when he first picked out the green light at the end of Daisy’s dock. He had come a long way to this blue lawn, and his dream must have seemed so close that he could hardly fail to grasp it. He did not know that it was already behind him, somewhere back in that vast obscurity beyond the city, where the dark fields of the republic rolled on under the night.

Gatsby believed in the green light, the orgastic future that year by year recedes before us. It eluded us then, but that’s no matter — to-morrow we will run faster, stretch out our arms farther. . . . And one fine morning ——

So we beat on, boats against the current, borne back ceaselessly into the past.

Francis S. Fitzgerald, The Great Gatsby



However, it seems common knowledge that Hunter Thompson was obsessed with The Great Gatsby to the point of reproducing it repeatedly on his typewriter to get into the rhythm of FF's prose.

So I am not as content with myself and am pushed to looking for proximity where there is little of it, e.g.:


Nun fehlte es ihm aus Mangel des Flötenspielers an einer Stimmensammlung und an irgend einer auch nur kleinsten Minorität weil die Majorität selber (er) nur 1 Mann stark war, welches wenn nicht die kleinste -- denn oft ist gar kein Mann beim Stimmen -- keine beträchtliche ist.

The flautist being absent, he was missing votes (=voices) as well as any minority, even a very small one, for the majority itself (or himself) was only one man strong, which if not the smallest one (as at times there is not even one man to give his voice), still wasn't substantial.


Jean Paul (Flegeljahre, 1803) plays here with the meaning of voice (vote vs. musical part), and I am reminded of Mayakovsky. But then making my way through the thicket of Jean Paul's prose I am reminded of many things.

If you, gentle reader, got as far as this, here is a prize poem by Greg Williamson.
Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2014-01-18 10:03
Subject: Inkongruente Gegenstücke
Security: Public
Tags:handedness
На третьем этаже женщина, озабоченная перспективой смены редакционной среды, которая кажется тем более внезапной, чем дольше о ней говорят, поясняет свою позицию, покрываясь неровными розовыми пятнами, запинаясь и пытаясь куснуть себя за подбородок. Её левая рука тщательно трёт стол мышкой, и, говоря "нам всем сначала будет казаться, что обе руки - левые", я намеренно поправляюсь: "в твоём случае, конечно, правые". Мускулатура лица сначала расслабляется, потом образует улыбку. Перед нами на экране дерматомиозит. Женщина поясняет, что она правша, но иногда перекладывает мышь в левую, показывает правое запястье, волнообразно изображает ежедневные ноющие боли.

На другом этаже в соседней комнате часом позже другая женщина, немного задержавшаяся, как и я, на глазах оседает в кресло и отчасти на стол. Её соседи покинули здание, она рассматривает левый верхний угол монитора, правая кисть неподвижно лежит на мышке слева от клавиатуры. Я в пальто и на ходу желаю ей всего хорошего, приостанавливаюсь, приподнимаю левую бровь и угол рта, мы оба смотрим на вектор её правого предплечья. "Мне просто скучно," - говорит она. Отвечая, я исчезаю из поля её зрения.

В трудах Иммануила Канта, изданных в Германии в 1900-м году, особо интересными кажутся: альтернативная нумерация страниц, восходящая к безвременно скончавшемуся редактору и удержанная на наружных полях, сложные диаграммы в тексте, не разрывающие, однако, нумерацию строк (на внутренних полях), и, конечно, отсутствующие в уникоде символы, например, райхсталер, а также странные знаки сносок в письмах, вроде слегка наклонной буквы F. Два вида фрактуры, один из которых редакция несправедливо называет швабахером.

В берлинских омнибусах воздух на верхнем этаже напоминает испорченный холодец.
10 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






browse
my journal
квітня 2015