?

Log in

Consecutio temporum
à mi-voix, au crépuscule

Алексей Фукс
Date: 2015-07-23 23:20
Subject: Епифания
Security: Public
Мне кажется, что внезапное понимание какого-нибудь тревожащего вопроса сродни дежа-вю в том смысле, что оно обусловлено действием подобного механизма.

Это механизм заполнения недостающих связей: если вопрос важен, но ответа на него нет, мозг ищет решение. Если знаний и соображения, терпения и прилежания хватает - как правило - для решения подобных вопросов, то поиск решения продолжается, и механизм не вступает в действие. Но если появляется подспудное сомнение, если соображение ослабевает, момент потерян, и надежда найти решение пропала, возникает яркая вспышка ложного понимания: как всё просто-то на самом деле, а я раньше не мог понять!

Всё оказывается чепухой, самый смысл слова "понимать" вдруг вздрагивает и распадается, как грубая шелуха, остаётся нечто простое, как прозрачная капсула, в которой заключен ответ, и ничего с ним не нужно делать дальше.

Частота и сила "откровений" растёт с возрастом; мозг слабеет и начинает огрызаться, добавляется элемент фрустрации, когда-то свободные места забиты вопросами, на которые в своё время не было найдено решения, или было найдено, но забыто, а теперь уж зачем? И если побередить, то натягивается что-то, а потом вдруг как лопнет: так вот же!

Так ли это? Мне кажется, что так. Частые откровения - признак житейской мудрости и сенильного бездействия мозгов. Я подумал об этом немного, и меня осенило.
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-07-23 23:01
Subject: Третья дверь
Security: Public
Tags:лютики и др.
Было время, я пошёл в т.н. Культурфорум. Не дойдя, посетил церковь неподалёку, где выставка "После дождя" - в основном, монохромные полотна, изображающие руины послевоенного Берлина, по которым как-то эзотерично гуляют азиатские дамочки в традиционных одеяниях, с зонтиками, ленточками, што там у них ещё. Они имеют едва заметный оттенок сепии или голубого.

Вспомнив про Шонгауэра, не стал внимательно читать многострочное объявление на органе.

Поколебавшись, зашёл в туалет и обнаружил, кроме М и Ж, третью дверь, за ней сложный комплекс лестниц и неприятных картин, поднялся на колокольню, смотрел виды Берлина, искал свою работу взглядом. Было ветрено, двери хлопали, на спуске в полутьме не было видно лестницы (вспомнился мужчина, который спускался мне навстречу беспомощно, как жук).

Проследовал затем в Культурфорум, где оказалось необходимым точно определить цель визита для покупки адекватного билета. Я сказал, что хочу только в гравюрный кабинет, с меня взяли 6 евро, я поднялся по широкой лестнице и отвлёкся на меню столовки, т.к. близился полдень, бродили соки.

Потом прошёл в единственно похожее на выставочный зал помещение и оказался окружён изображениями собак в болезненном музейном полумраке. Бежал. Спросил у дружелюбной кассирши про гравюрный кабинет, она указала на стеклянную дверь, за которой явно была небольшая библиотека и несколько комнат для заседаний. Пошёл прямо туда, показывал аусвайс, заполнял анкеты. Мне показали список отделов архива гравюрного кабинета, под стеклом, наоборот. Я сказал, что всего лишь хочу посмотреть на Шонгауэра, и ни в каких определённых целях, и ни в рамках никакого вообще проекта. Более распространяться не стал, была нажата кнопка, и немного погодя открылась незамеченная мною ранее стальная дверь, откуда стремительно вышел человек в белом халате с ассистентом. Он переспросил про Шонгауэра и вместе с ассистентом ушёл, пообещав "одну папку". До закрытия оставалось сорок минут, сказал он. Чтоб смотреть на рисунки, нужно позволение директора, а одну папку гравюр - это пустяки, сейчас принесут, объяснили мне.

Человек вернулся с тележкой и стал шутить. Потом стал серьёзен и разложил на столе специальную подставку, перегрузил с тележки на стол папку, открыл, показал, как брать гравюры и ставить на подставку, посмотрел мою профессию в анкете, пошутил и ушёл с ассистентом восвояси. Мне дали лупу. Я сорок минут смотрел гравюры Шонгауэра, иногда через лупу, иногда так. Была хорошая погода. Мне предложили ручку и бумажку, я отказался, но стал чаще пользоваться лупой, чтобы компенсировать небрежность.

Иногда поддавался искушению придумать для человека в халате каверзный вопрос, но он больше не пришёл. Я сдал лупу и ушёл на работу. По дороге мне вручили визитку директора (если я захочу, например, посмотреть рисунки Дюрера) и вернули деньги за билет, который оказался на выставку собачек.

Ещё по дороге я попал в магазин книжек, где почитал Гомбриха и посмотрел, кроме толстого крупноформатного тома с голыми бабами для интеллектуалов, книгу об истории иллюстраций в медицинской литературе. Там форзацы с язвами и волдырями, и где ни открой - чахотка да твёрдые шанкры. Когда я был маленький, я не знал, что существует лингвистика, и поэтому хотел быть переводчиком. Если бы у меня была такая книжка, когда я был маленький, я не читал бы "Справочник для фельдшера" про засыпанных землёй и столбняк, а рисовал бы шанкры и свищи цветными карандашами.
Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-07-22 22:14
Subject: chinche
Security: Public
К моим любимым статьям в толковых словарях относятся названия животных (растения менее интересны, но тоже забавляют). Я не знаю, как относятся лексикографы к таким статьям, и есть ли критерии, скажем, наглядности, детализации относительно свойств, и каких, но получается у них всегда и свежо, и поучительно. Например, клоп в известном словаре Королевской академии испанского языка сначала описывается стереометрически и этимологически, а затем так:

Es nocturno, fétido y sumamente incómodo, pues chupa la sangre humana taladrando la piel con picaduras irritantes.


Это примерно так:

Ведёт ночной образ жизни, воняет и причиняет крайние неудобства, так как сосёт человечью кровь, пронзая кожу вызывающими раздражение укусами.


Если к этому добавить незнание языка, которое ярко реагирует на слова вроде taladrando, получится умилительно.
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-07-21 20:55
Subject: экзегезис
Security: Public
В одном из самых известных стихотворений И.Бродского есть строки:

Дева тешит до известного предела -
Дальше локтя не пойдешь или колена.


Зачем нужна вторая строчка? Что она обозначает? Куда дальше? Почему не пойдёшь? Первая часть относительно ясна, и далее есть вменяемое сопоставление, а зачем вторая?

(Я это написал когда-то в ФБ, но мне никто-никто не ответил. Я думаю, это не потому, что не знали, что ответить, а потому, что думали, что я это из злобной хитрости написал; это не так. Вот Авва писал об этих строках когда-то, там сетовали все, говорили, неправильно на английский перевели, что типа если дальше пойдёшь, чем локоть или колено (да что это вообще значит?!), то уже не ублажает; говорили, вывернуто наизнанку).
23 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-07-18 21:25
Subject: Лето у букиниста
Security: Public
Tags:курсвалюты
Я поехал в магазин разноязычных книг, когда было жарко, и детку из садика забрала нянька.

Я распечатал себе подробный план, который для меня составил специальный сайт для велосипедистов, и не отступал от него ни на полметра, хотя с детским сиденьем за спиной слезть с велосипеда трудно, а это бывает необходимо, если едешь по плану и не хватает маневренности.

Мне не всегда хватает маневренности.

Сотрудник, которому я давал на время походную коляску (у меня самого, надо сказать, от неё тремор в кистях), употребив региональное выражение "маленькое спасибо", поставил мне на рабочее кресло бумажный пакет с мягким печёным ассорти, и я комбинировал его теперь с довольно тяжёлой сумкой на детском сиденьи за спиной. Неустойчивость совокупности мягких, твёрдых и по-разному гибких вещей за спиной не придавала мне маневренности. К тому же было жарко, одежда липла к более или менее покрытому волосами телу, косвенным образом сковывая движения. В новом парке "Путевой Треугольник", про который в моём плане было написано, что на въезде меня задержит на три секунды ограничитель скорости типа забор (и я действительно ударился щиколоткой), я обнаружил, что распечатки находятся в недоступном для меня кармане сумки, по возможности статично встёгнутой в сиденье за спиной и прижатой пакетом с выпечкой. До последнего мне удалось дотянуться носком правой ноги, когда, поставив левую ногу на скамейку и наблюдая за медленно передвигающимися по беговой дорожке, по которой я, оказывается, в этот момент ехал, тучными дамами в облегающих флюоресцентных трико со спортивным дрючьём в руках, я слез с велосипеда, чтобы обдумать вопрос постоянного, удобного доступа к плану.

Не считая выпечки, которая в силу моих манипуляций и вызванной ими турбулентности громко выпала на беговую дорожку и недолгое время перегоняла группу многообразных женщин, мне удалось сохранить механическую конформацию велосипеда и предотвратить сложный разворот с плавным перемещением по всем осям, который он намеревался выполнить, опираясь на в остальном довольно бесполезную в полевых условиях подножку.

Скоро я всё уложил, влез обратно и свернул немного намокший в ладонях план в трубочку. Вчерашняя рубашка в силу расположения пуговиц предусматривает нечто вроде оконца в области пупа. Это оконце открывается, как правило, когда я совершаю поворот в рабочем кресле в сторону собеседника, и открывает ему или ей, в свою очередь, вид на мой пуп (или нижнее бельё, по сезону). В это оконце я засунул смятый план, чтобы доставать его на светофорах по надобности. Это оказалось хорошей идеей, хотя на особенно тяжёлых участках предписанного планом пути, когда мышцы живота, напрягаясь, ослабляли сцепление с мокрой рыхлой бумагой и оконце зияло, весь ворох поступательно выпадал на проезжую часть, пересечённую подвижными и неподвижными элементами дорожного движения, а я провожал их бычьим взглядом в позе, не способствовавшей направленному движению вперёд и устойчивости транспортного средства. Постаравшись задержать в памяти распределение отдельных листков и делая поправки на ветер как естественного происхождения, так и обусловленный молниеносным приближением и удалением гигантских грузовиков, я слезал с велосипеда, доведённого до более или менее статического положения в возможной близости к тротуару, собирал план и выпечку и снова влезал на седло, ставшее к этому моменту практически неотделимой частью моей анатомии.

Затем появились велосипедные дорожки, в Берлине традиционно слагаемые из мелких камешков, расположенных на разных уровнях вокруг и поверх корней деревьев, отделяющих велосипедную дорожку от штрассы и ободранных семитрейлерами. Выпечка на упругом детском сиденьи гомогенизировалась, а я с удовольствием крутил головой, чтобы посмотреть, как едят прямо из трейлеров турецкие дальнобойщики. У них прямо под кузовом есть специальные контейнеры, набитые завтраками и чайниками, и они выносят из кабины складные стульчики (я на этом месте закрыл глаза и представил себе, как они их вытаскивают из-под сиденья, кряхтя при мысли о заслуженном отдыхе и еде, а велосипед подскочил на обложенном булыжниками древесном корне и мы с выпечкой оказались на миг в солнечной, обольстительной невесомости), рассаживаются вокруг контейнера с помидорами, кофейниками, курочкой и пирожками, кто-то отстёгивает крышку (а все знают, как далеко поставить стульчик, и делают поправку на перемещение при раскладывании, чтобы не получить по ебалу тяжелым стальным блоком с фигурным засовом) и высвобождает волны кардамона, жарких давленых помидоров, варёного в грузовом механизме мяса и пр. Дальнобойщики сидели на своих стульчиках в майках, у них были опухшие лица, красные глаза, кое-кто только что проснулся, другие впервые с момента пересечения румынской границы вышли из-за руля, и они не понимали, зачем я с выпечкой еду в магазин разноязычной книги.

Но я уже ехал через холмистый парк под названием "Заячья Пустошь", где продают гашиш такого качества, что потом собаки травятся от запаха экскрементов потребителей (о чём мне рассказал зять, прочитавший заголовок в популярной газете). Действительно пахло гашишом и грязными козлами; люди играли в минигольф, другие осторожно выгуливали собак, а некоторые ходили босыми ногами по длинным канатам, натянутым между деревьями. Я немного позавидовал этим людям, настолько маневренным в своём упоительно медленном передвижении по не предназначенным для человеческого перемещения предметам от ствола к стволу, бесцельно, без спешки. Один из них вдруг упал, высоко взмахнув ногой, а я резко наступил на педаль, и та, блеснув зубцами, закрутилась бешено и впилась в ахиллесово сухожилие. Когда холм пошёл на убыль, я задышал и расцепил зубы, вокруг был летний парк, выпечка слабо хлюпала за спиной, шумели деревья, по велосипедным дорожкам шли женщины, ехали дети на беспедальных велосипедах, я выкатился в Новый Кёльн, кто-то протяжно выл, продавалось мясо, по тротуарам текло, и везде весело ругались.

Я поставил велосипед рядом с деревом, уперев переднее колесо в непонятный и очень липкий предмет мебели, из которого от этого начали выпадать в разные стороны металлические уголки на шарнирах и с пружинами. Потом я перелез по дереву через велосипед, отстегнул сумку и с некоторой надеждой оставил пакет с кондитерскими изделиями разнообразной новокёльнской публике на обозрение.

Магазин разноязычной книги "Пеквод" существует неизвестно как. Им заведует человек латиноамериканского происхождения по имени Альваро. Он тщедушный и носит майку с надписью "Black Sabbath", а поверх майки у него очки. На лице у него сложная растительность, нечто среднее между усами и бородой. В дела клиентов он не вмешивается, а сидит за своим столом и куда-то смотрит. Полка русских книг находится очень высоко, и из-за стоящего под ней журнального столика неестественной формы до неё никак не добраться. Единственное, что мне удалось разобрать, когда я навис над столиком в обусловленной долгой поездкой позе, было надписью "РУСЬ" славянской вязью на корешке сразу нескольких книжек. Ниже какой-то разнобой, а ещё ниже полка книг на иврите. Они все очень хорошие, и я одну сразу купил. Потом идёт целый шкаф на турецком. Его открывает ярко красная турецкая "Британника". Потом польский, испанский, итальянский, португальский, немного скандинавских и голландский, пара стеллажей с французскими книгами, английский, немецкий, ящики ассорти. Я сначала читал Рикардо Пальму, а потом стал смотреть в книгу с надписью "TARiHi" и тут заметил, что у входа стоит смуглый молодой человек спортивной комплекции. Молодой человек курил шальную сигарету и поглядывал на меня с нездоровым интересом. Пока я смотрел в его сторону, он взял сигарету так, будто хочет сделать мне паровозик, наклонил потную голову, покрытую чёрными водорослями в желатине, и нажал на дверь, не спуская с меня глаз. Дверь подалась, и человек сказал мне несколько слов на итальянском языке. Я ответил так: "Ио но парло итальяно." Внезапно этого оказалось достаточно. Полупосетитель рассмотрел в полумраке магазина и лицевой растительности Альваро и сказал ему длинную фразу, в которой я узнал слово "диционарио" и пару "итальяно-тедеско". Альваро радушно заговорил на родственном, воспоследовало извинение с демонстрацией бычка, щелчок, и молодой человек стал приближаться к Альваро обильно дымясь из ноздрей, в то время как Альваро пошёл в сторону полки итальянских словарей.

Все книжки стоят здесь невероятно мало. Толстый том на иврите стал мне в четыре евро. Критическое издание Рикардо Пальмы, от которого я отказался, почувствовав себя безногим, покупающим ласты, стоит пять. Как существует этот магазин, неясно. Всё держится на каких-то волшебных свойствах Альваро. Молодой человек показывал руками восьмидесятикилограммового леща и повторял ошалело "диционарио гроссо", "итальяно-тедеско", "тедеско-итальяно", а Альваро качал головой. Потом катились по полу медяки, жёлтенькая книжица влезла в карман джинсов незадачливого покупателя, и я снова остался с Альваро наедине.

Я дал ему Ёхи Брандес. Он мне сказал "кватро", уверенно, как человеку, который только что у него на глазах читал "Традисионес перуанас". Я деловито произвёл гортанный звук и выплатился купюрой. Альваро достал расшитый бисером кошелёчек и долго в нём ковырялся. Задержка меня смутила, я сунул руку в карман и потрогал себе бедро и яички. Потом Альваро дал мне монету, и я сказал "аста луего", постаравшись смазать "г". Потом я вышел, но из-за некупленой книжки в витрине вернулся, чтобы её чуть-чуть почитать. Начитавшись, я хотел сказать Альваро, что вот теперь уж я точно ухожу, и сказал отчётливо: "Нунка!". "Нунка," сказал я ещё раз, не обращая внимания на альварово замешательство, "нунка аста луео!"
10 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-04-26 10:44
Subject: Цидония в цвету (перевод)
Security: Public
Tags:трансдукция
Всё не дождусь, когда же уже созреет цидония!

Смотрю на грязные кустики за низким детсадовским забором, где такие жирные, густо-розовые цветы, всё представляю себе, как они опадут, и начнут на их месте пухнуть липкие, душистые яблочки!

Как они пожелтеют, покоричневеют неровно местами, да я их и обдеру, заберу домой, да стану крошить на овощной доске, а они такие твёрдые, ножик прыгает, семечки летят в разные стороны, а я топчусь, нюхаю да облизываю пальцы.

А потом жена возьмёт душистые дольки и сунет их в банку под сахарный сугроб, да и в холодильник. А под рождество сугроб растает, и будет полная банка сиропа со шкурками!

Вот возьмём мы тогда по рюмке водки, нальем в неё сиропа и выпьем за Новый Год, и будет нас тошнить, и отовсюду пойдёт дивный дух цидонии!

И кажется, вот он уже почти настал, сентябрь-октябрь, и уже я лезу за детсадовский забор, и вот уже лезу обратно с исцарапанными руками, полными жёлтых жёстких яблочек в душистом и липком фруктовом поту.
4 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-04-26 00:25
Subject: small Latin and less Greek
Security: Public
Tags:историческая экспозиция
На самом деле было так: Гай Юлий Цезарь ещё на мартовские ноны сильно обидел Брута, в очередной назвав его юнцом, причём по-гречески.

Брут после этого наприглашал к себе в гости сенаторов, выставлял себя мужчиной, жаловался. В конце концов всякий склонен был перенять брутову обиду, некоторые, разумеется, подлизываясь, а иные искренне.

В считанные дни созрел план. Брут отвёл всех в свой таблинум, где пьяные сенаторы раздирали старые полиптихи на отдельные таблички, и, вырывая друг у друга тупой библиотечный стилос, тут же ковыряли буквы.

Цезарь с утра сидел в сенате сам, читал-писал, как обычно, поглядывал в окно, повторял речь, разминался. Стали входить сенаторы, по одному, у каждого на шее - табличка с надписью "Я Брут". Цезарь сразу как-то не обратил внимания, хотя вид у них был и без таблички дикий. Тогда сенаторы стали, косясь на табличку, приговаривать: "Я Брут," - и смотрели лихо. Цезарю же это казалось забавным. Когда вошёл Цинна, поспешно выправляя хорошо заточенным стилосом какую-то ошибку прямо на шее, Цезарь стал открыто смеяться. И чем мрачнее были у сенаторов рожи, тем более потешался Цезарь, да ещё спрашивал, неприлично плюясь: "Что, и ты - Брут?", а сенаторы от такого поведения свирепели.

Наконец появился собственно Брут. Цезарь к этому моменту уже практически лежал. Таблички у Брута не было, и он ничего не сказал. Тогда Цезарь перестал смеяться, утёр слёзы и, приподнявшись, опять спросил: "И ты - Брут?", и упал, захлебнувшись хохотом. Тут сенаторы, хлопая табличками и царапая друг друга, хлынули на лежащего диктатора со стилосами наперевес и нанесли ему множественные раны, от которых он незамедлительно скончался.

Таким образом, слова "и ты Брут" были не просто последними словами Гая Юлия Цезаря, но и предпоследними, и так далее ad absurdum.

В следующий раз мы поговорим о количестве ранений, нанесённых Цезарю сенаторами, и насколько случайно совпадение их числа с числом хромосом в гаплоидных(!) клетках человеческого организма.
9 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-04-21 17:07
Subject: жизнь ставит перед нами непреодолимые препятствия, и наша задача их преодолеть
Security: Public
Music:Бесполезная втулка - "Тень от головы"
Tags:совиный призрак
Эту записю я написываю во имя моего друга и соратника для ЖЖ Гриши, он станет понимать, потому что я писал ранее на английском иногда, а это теперь - на русском.

Надо бы знать, что германское краеведение обзначает словом "колония" некоторое множество "дачных" участков; слово "дачных" стоит в кавычках, т.к. собственно дача-то на этих участках отсутствует, а стоит только сарайчик, в котором по слухам и ночевать-то нельзя - это запрещает какой-то закон о "дачных" участках или вроде того. Впрочем, начальник мне сообщил, что об этом много писал в своих литературных сочинениях Владимир Каминер, т.е. мне уже и не надо. С другой стороны, слово "колония" я в дальнейшем и не собираюсь использовать.

Я многое пережил в последние дни. Об этих переживаниях я напишу как бы списком, так, как это делали до меня древние шумеры, а теперь и всякий модный журнал на линии.

1. Мне удалось попасть в качестве гостя во двор одного дома, где содержатся кролики. Содержание кроликов, как и всякого зверя, требует понимания повадков и даже относительной психологии питомца. Кроликов было два. Они разнополые, но не настолько, чтобы бесконтрольно размножаться. Да и вообще никак им уже теперь не удастся размножаться. Они ходят в своём ящике и едят траву или уныло сидят на балдахине своего убогого лежбища, но если к ним подойти, то они немного возбуждаются и скребут сетку. Их зовут Трик и Кану. От того, что я приблизился к кроликам, дети, которые тоже присутствовали во дворе того дома, но до того были заняты чем-то наподобие велосипедов, тоже возбудились и пошли сначала в другую сторону, а затем вернулись ко мне и кроликам с охапками одуванчиков. Сверху у кроликов не только сетка, но и доска с двумя отверстиями для пальцев, на петлях, и можно её откинуть. Эта доска детям недоступна, потому что у них сразу получаются занозы, если они суют пальцы в отверстия. Я и ешё одна взрослая женщина (мать некоторых из детей с одуванчиками) засунули в доску наши пальцы, и как только мы открыли кроличье узилище, то кролики обманули мои ожидания и не ринулись наружу, а, возможно, предприняли отвлекательный манёвр, так как даже перестали скрести сетку и вообще расслабились. Дети стали бросать одуванчики, и кролики стали их есть, но довольно избирательно. Взрослая женщина не только своим детям, но даже и мне пояснила, что ту часть растения, которая с лепестками (↑Л (5)Т (5)П1), грызуны не едят, хотя дети бросать цветки в крольчатник не перестали. Когда цветков уже было намного больше, чем кроликов, женщина собралась снова засунуть пальцы в дырки у доски, но я объявил, что никогда не держал в руках кролика, а она не удивилась и совершенно непосредственно принялась щупать зверьков, приборматывая что-то вроде: "вот этот вот кажется мальчик а этот помойму девочка а бесполезно да девочка мальчик что же ты никак погоди" и т.д. Это сначала казалось нецелесообразным, но спустя несколько минут ей удалось ущипнуть одного за такое место, чтобы можно было его за это место приподнять и поместить мне в сгиб локтя, который я уже держал наготове. Кролик от этого сначала как бы зарыл впустую и сделал мне больно в области запястья, а потом притих и опустил рыльце, в которое дети сразу стали тыкать своими прилистниками и семянками, а я им объяснял, что животное сейчас нервное оттого, что его изъяли из естественной среды обитания, и есть не будет. Кролик тем временем действительно ничего не поел, так что мои слова подтвердились. Дети тогда выкинули весь свой запас растений в клетку с остальным кроликом и удалились в сторону гамака, где затем вели себя относительно бешеным образом, но я сосредоточился на кролике. Когда я заметил у женщины пальцы в отверстиях доски, и что смотрела она на меня заискивающе, я решил, что пора возвращать кролика на место. К тому же один из детей прибежал вдруг обратно и сообщил, что у этого кролика, дескать, ужасная рана на ухе, а другой тоже прибежал и возразил, что не на ухе, а на животе, и добавил, что кролик скоро издохнет, и уже побывали у врача. Здесь я неловко опустил зверька в загончик, где он немного полежал так же криво, как я его опустил, а потом пошёл по своим делам, насколько это было возможно. Я же отвернулся от чужих глаз и попытался найти нанесённое мне увечье, но на запястье только зеленел расплывчатый штампик из танцклуба, о чём и тогда, и сейчас говорить было и есть не к месту. Потом я немного помог женщине закрыть доску и придавил ей пальцы, но она не пожаловалась, потому что не сильно. А ещё я заметил рядом на траве прямоугольник жухлого цвета, точь-в-точь по размеру кроличьего загончика, и сказал что-то в том смысле, что "видал чо" и "пасутся мля", а женщина сказала, что они ещё и роют неплохо, потому надо временами двигать. При слове "роют" я ненароком потёр себя по запястью, и на этом все переживания, связанные с кроликом, окончились.

2. В ночь с выходного на будень, около полуночи, ещё не успев влезть в кровать, я был возмущён звонким пением птицы из тёмного проёма между домами напротив. От этого пения перед моими мысленными глазами встала такая картина: вот передо мной я, иду из продовольственного, а передо мной идут две женщины, и у них в некотором смысле пустая коляска, потому что там одно съестное, и они тоже идут из магазина и беседуют, а я поневоле слушаю. И они говорят одна другой, что другая, наверно, удивится, если узнает, что первая недавно слыхала соловья посреди ночи. Да ну, говорит та, неужто соловья. Представь себе, говорит предыдущая, именно соловья. И так они долгое время говорят одна другой, а я несу продукты в двух полиэтиленовых мешках, и мне немного больно, и от этого воспоминание прерывается, и мысленная картина нарушается и пропадает, и вот я опять стою в трусах, в одной руке уже мятая майка, а в другой уже пижама, и передо мной застеклённый мрак, и оттуда льётся пение соловья. Я отложил предметы одежды на письменный стол, и пошёл за женой, вводя её в курс дела словами "ты слышала когда-нибудь, как поёт соловей", и жена проследовала со мной обратно в спальню, где мы слушали соловья, но очень недолго, так как жене соловей не очень понравился, и ей не терпелось вернуться к своему прежнему занятию, хотя я даже задирал занавеску, и мне дуло на голое тело. Когда ушла жена, а прямо под окном стали ходить недалёкие люди в грязных куртках, и поднимали свои плохо освещённые, небритые лица прямо туда, где я белел в трусах с задратой занавеской, то я расслабился, вяло взбил подушку и влез с книжкой в кровать, где и продолжал слушать соловья, которого пенье, надо сказать, мешало мне как следует читать.

Остальные мои переживания за последние дни были настолько сугубо интеллектуального плана, что выразить их словами никак не удастся, сколько бы ни был удобным для письма и чтения данный формат.
7 Comments | Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-04-13 22:20
Subject: He never calls
Security: Public
In a bookshop, whose owner seems to live there and is irregularly replaced by a pair of young girls, I inquire as to the possibility of buying an odd number of "The Paris Review" or "The London Book Review."

The owner is a gentle bespectacled type; we make conversation and I communicate my phone number in case my inquiry should succeed. Before proceeding to the shelves I take advantage of the main conversation piece in the shop window: Arno Schmidt's "Zettel's Traum", a huge magnificent multi-volume edition in a slipcase, always on display. The book is cryptic; it is a dense universe of allusions, they say, and who knows what else. It is set in multiple colours with incessant call-outs, footnotes upon footnotes, shifting columns, at the first sight an impossible feat for a typesetter. I ask whether the 1334-page book is selling well. "Setzer's Alptraum", I joke. The bookseller smiles feebly and utters an impossible sentence containing the words "often", "always" and "sometimes", then tries to straighten it into comprehensibility, but fails. His features slacken and he says one time it was stolen from the shop window. Who would do such a thing, I ask innocently. He is mustering me, and an eerie feeling tingles in my head. Why, I wonder further, what could you do with such a book? It costs 300 to 400.- on Amazon, an inconclusive thought. It was a hot day, he says. The doors of the shop were open wide. He's rather excited, on the verge of being pathetic. Silly me, he says. At this point I can see myself with my arm bent unnaturally over the beehive-sized book, sweating profusely, it is a hot day, and I try to run stealthily up the hill, past the semi-tramps with their cheap beers, past the exclusive French café offering private wine and cheese tasting parties, onward onto the bridge and over the tracks. I see myself in the mind of the gullible bookshop owner. The French café hadn't been opened yet, when this man, who practically lives in his shop, was arranging books on a high shelf on a hot day, dark underarm circles showing, and a thief approached the door behind him, hesitated briefly and in an awkward motion with a series of silent jerks snatched the luxurious edition, disappeared with it into the heat of the day, and the bookseller lowered his arms and stood still for a while admiring the smart arrangement of paperbacks.

When I looked at the shop window, says the bookseller, I couldn't understand why it seemed so empty. It took me some time to notice. I can see the thief, past the bridge, panting, pulling volumes out of the slipcase, admiring the typography in the shadow of a sick chestnut tree, large curly shadows moving silently back and forth over the shifting columns and the call-outs and the footnotes. Fucking hell, says the thief in my mind, what am I gonna do with this shit. The shop owner looks at me staring at the note with my phone number. He seems perspicacious to the point of disregarding everything I might come up with.

Well, I say indecisively, you have my number. Yes, says the bookseller. I will have a look at the paperbacks now, I say. Yes, he says, please. And the magazines, I say, you have a nice collection of foreign magazines. Please, he says, go ahead. I leave shortly after, walking almost backwards. His back grows in significance. Outside I linger looking at "Zettel's Traum" in the shop window, an obese resentful hunchback of a book far in the back behind a selection of bookshop delicatessen, lovingly, meaningfully arranged, books that can take care of themselves.
Post A Comment | Share | Посилання






Алексей Фукс
Date: 2015-03-30 23:27
Subject: I take the U-Bahn
Security: Public
I have no stroller in tow, and so I can weasel my way between the smelly folds of open coats (the day proved to be warmer than it is bright) and discover an empty seat in the corner of the carriage. It is unexpected that there is no ass in that seat overhung by a huge Newton's cradle of backsides. I check for any translucent secretions on and around the seat and slide into it.

Now I am a proper citizen and I get properly eyed and even controlled as such and after arranging my belongings and limbs I find myself privy to an ostensibly physiological process of sleep a fellow citizen is engaged in immediately to the left, which reminds me that I have in inordinate amount of printed matter I just carried away from an intolerably cute bookshop called "Shakespeare & Sons".

And so I study the colophon of one of the books for a station or two, then lift my eyes and see a head and a pad of paper with a conference venue logo, and a female hand scribbling on the paper. The head and the hand and the notepad are protruding from behind a monstrous fold of duffel belonging to a no-bullshit type of lady sitting as it were slightly in front, above and to the left of me and several other people. She is capped with an off-orange wig that looks like dirty mango salad, well settled and becoming.

The hand scribbles, the fold wobbles and I turn to the first pages of the novel. I read: "Shandee's sister gave her all her makeup because she was going off to Guatemala" and then some. The carriage screeches, wails and blips, leaves human pellets on stations, I put on a sordid smile, the sleeping citizen is emitted, and a group of middle-aged gentlemen clears their way into our distended carriage butt.

They smell like regional brands of cigarettes and some beer settling among digestive juices, each with his own composition and character. They initiate a long sequence of movie quotes punctuated by variants of names of involved actors and actresses, and make me think about ageing. I chew into the typographic gruel and read: "The hand end was in her shirt, obviously doing something tender with one of her breasts." The gentlemen start joking, each joke uttered simultaneously by at least two men, so that all can laugh including the joker. I think of the evolution of gregariousness. The men flap their jackets sending the cord locks flailing and laugh like jackhammers. Their digestive juices viciously attack sparse underground air. Another female hand takes away the notepad as the first one struggles to go on scribbling. The head turns unnaturally on an invisible axis and informs the floating mango blob of its utmost respect and the intention not to disturb the fold from underneath which it is about to produce a body of considerable extent and flexibility. The blob remains motionless and inconsiderate, but I can see that its expression intensifies. As the head transforms around the fold into a large whole with the hands, and the whole skims tomb-raider style towards the doors of the carriage, the blob suddenly begins to move, subservient folds convolve and erupt, the train shoots out of the tunnel and implodes with daylight, and a large wooden cross emerges out of a sleeve flare, with the silvery Saviour in His eternal embrace sending rays of sunshine into the eyes and mouths and nostrils of all the citizens, unified and exalted and hearing nothing but the squeal of the rails as the train pulls into Mendelssohn-Bartholdy-Park and spews out most of the flesh. And then all is quiet and gloomy and vacuous, and where the blob was a very small crumpled woman in a grey Wolfskin becomes apparent, and she looks at me very slyly and says: "Tsk-tsk." I avert my gaze and read: "His hand found her stash and she looked down and saw his fingers half buried in her folds, and then she felt a warm filling feeling as first one, then two of Dave's fingers slid inside." And so we beat on.
Post A Comment | Share | Посилання






browse
my journal
липня 2015